Фернандо Арамбуру – Родина (страница 86)
– Правильно, и поэтому надо потянуть время, прежде чем нанести удар.
– О чем я и толкую, а у вас получается какая-то дикая спешка. И чем меньше людей будет в это замешано, тем лучше.
Так они и поступили, занимаясь – весь конец весны, все лето и часть осени – другими людьми из списка. Одним из них был хозяин металлургического цеха в Ласарте. Как только выяснилось, что объект – толстый шестидесятилетний мужчина – имеет привычку оставлять машину на пустыре неподалеку от цеха, сразу стали прикидывать: а почему бы не установить бомбу туда? Главным образом потому, что им очень хотелось попробовать, ведь после подготовительных курсов они еще не изготовили ни одной бомбы, и надо было потренироваться. Так вот, на следующий день Хосе Мари явился на нужное место и, стараясь остаться незамеченным, заложил бомбу под машину. Оттуда вместе с Пачо отправился в сидрерию и там спокойно ждал, пока прогремит взрыв. Они даже заключили пари:
– Если грохнет до восьми часов, за сидр платишь ты.
Никакого взрыва не прогремело, бомба не сработала, и никто пари не выиграл. Из бара они ушли уже ночью. Странное дело. Может, хозяин цеха пошел домой пешком, или поехал на велосипеде, или кто-то его подвез, или… черт их знает, что там было в действительности. Вернувшись к себе на квартиру, стали советоваться с Чопо. Он тоже ничего не понимал. Включили сначала телевизор, потом радио, наконец сканер для перехвата полицейских переговоров. Пусто. Весь следующий день они ждали, что вот-вот появятся какие-то сообщения. Но ничего не дождались. И только еще через сутки отправились туда, где стояла машина. На сей раз они ехали на велосипедах. Машины толстяка на пустыре не было. Может, поставил где-нибудь рядом или за цехом? Но и там они ее не нашли. Вывод: бомба не сработала.
Хосе Мари страшно злился, вспоминая то, что так часто повторял инструктор: “Это не бомба подвела, это мы сами совершили ошибку”.
Все вместе они проверили каждый свой шаг в изготовлении взрывного устройства. На курсах им твердили, что надо непременно проводить предварительные испытания. Они их провели. Так что же, черт возьми, приключилось?
Пачо:
– Знаешь, что я думаю? Толстяк что-то учуял и вызвал полицейских.
– Вряд ли. Если бы в дело вмешался
Желая взять реванш, они решили взорвать толстяку весь его цех. Чтобы и фундамента не осталось, мать вашу туда-растуда. Поэтому утром Хосе Мари и Пачо пошли к цеху – изучить место и посмотреть, где лучше подложить бомбу, чтобы разрушения были посильнее. Но обнаружили пустое помещение. Даже вывески у входа не осталось. Как стало известно, хозяин страшно перепугался и то ли закрыл предприятие, то ли перевел его в более безопасную область. Уже изготовленную бомбу – с зарядом из шести килограммов аммонала и часовым механизмом – они использовали против другого человека из списка, владельца бара. Пресса особенно подчеркивала масштаб разрушений. Оставалось только пожалеть о раненых.
92. Он был ее любимым сыном
Его вызвали в комнату для свиданий. Там в очередной раз за стеклом замерли в ожидании материнские глаза. Поначалу в них отражается неуверенность, страх перед неизвестным, пока мать не видит, как входит он, большой и на первый взгляд здоровый, хотя и облысевший. Тогда ее взгляд мягчает, светлеет, становится ласковым, материнским, в нем вновь появляется что-то молодое – по контрасту со все заметнее стареющим год от года лицом. Отец появляется в тюрьме редко – один-два раза в год. Она объясняет это тем, что поездка на автобусе слишком утомительна – твой отец уже не тот, что прежде, – а еще она ругает государство (Мирен никогда не произносит слово “Испания”) за политику рассредоточения, когда заключенные отбывают свои сроки очень далеко от дома. Но Хосе Мари знает, что мать сама не хочет, чтобы Хошиан навещал его. Потому что тот слишком расстраивается. Потому что при встрече непременно пускает слезу: да как же это так… мой сын… на столько лет… я ведь помру, не увидев его на свободе. Мирен уверена, что на Хосе Мари это действует плохо.
Кроме того, в дороге они обычно ссорятся. Из-за любой ерунды. Еще перед выходом из дому она наседает на Хошиана с упреками за то, что он плохо побрился, что из ушей у него торчат волосы, а потом, уже в автобусе, продолжает вправлять ему мозги, ругает, делает внушения в присутствии родственников других заключенных. Это сильно ранит его самолюбие, и он копит обиды, а под конец начинает неуклюже, злобно и грубо отругиваться. На обратном пути все повторяется. Так что пусть уж лучше сидит себе дома.
Хосе Мари ожидал услышать от матери привычный репертуар: жалобы на дорожные неудобства, на жару в Андалусии, на жестокость властей, по вине которых родственникам приходится ехать на свидание в тюрьму чуть ли не через всю страну. Нас-то, ваших близких, они за что наказывают? Потом наступает черед сплетен из жизни поселка, сообщений о недавней смерти кого-то из знакомых, рассказов о том, как медленно восстанавливается Аранча.
Однако сегодня все получилось иначе. Им показалось, что за ними внимательно наблюдают – осторожно, давай не будем говорить лишнего! И хотя беседуют мать с сыном на баскском, наверняка тюремщики тайком записывают весь разговор на магнитофон и у них есть люди, которые потом эти записи переведут. Так что лучше не касаться сомнительных тем, никакой политики или, если иначе не получается, только шепотом и намеками. За столько лет они поднаторели в такого рода приемах. И друг друга понимают, так как думают в одном направлении, им достаточно переглянуться, чтобы обменяться мыслями. И тут Мирен, всегда такая сдержанная в проявлении чувств, неожиданно призналась через стекло, что он ее любимый сын.
Так что же нового она принесла сегодня? Через десять минут после начала свидания мать заговорила как-то таинственно, что-то такое замямлила… Что? Возникла, мол, проблема, которая мешает ей спать по ночам. И, увидев тревогу на ее лице, Хосе Мари сообразил, что речь идет о таком деле, какое нельзя обсуждать напрямую. Отец? Аранча? Мирен мотала головой. Чокнутая? Мирен кивнула. Опять? Мать снова кивнула и одновременно поднесла к стеклу руку и показала ему то, что было написано мелкими буквами у нее на ладони: “Она хочет знать, ты или нет выстрелил в ее мужа”.
– Пошли ее ко всем чертям.
– Она очень настырная.
– А зачем ты позволяешь ей к тебе подходить?
– Да нет, со мной она не разговаривала. Попробывала бы только! Но твой отец… Сам знаешь. Он от нее отвязаться не умеет, и она выслеживает, когда его можно застать на огороде. Да еще Аранча пишет ей всякое на своем айпэде, когда они встречаются. Я уж сколько раз говорила Селесте: как только увидишь эту сеньору, поворачивай в другую сторону. Но ведь меня никто не слушает, сынок.
Она сменила тему разговора, спросив о чем-то несущественном. Хорошо ли его кормили в последнее время?
– Здесь все пересаливают.
Тем временем Мирен показала сыну ладонь другой руки: “Что мы ей должны ответить?”
– Иначе она всех нас тоже заразит своим безумием. Я ведь говорю тебе, что совсем перестала спать.
– Скажи, неужели во всем поселке не найдется пары ребят, способных отогнать назойливую муху? В мои времена ничего такого не потерпели бы.
– Поселок теперь совсем не тот, каким был раньше. Там уже не увидишь ни надписей на стенах, ни плакатов. Все как мертвое.
– Черт, но кого-нибудь все-таки можно было бы найти. Поговори сама знаешь с кем.
– С тех пор как закрылась таверна, мы его почти не видим. И впечатление такое, будто никто ничего не желает знать. Все талдычат о мире и о том, что надо попросить прощения у жертв. Как же, ждите. А разве сами мы не жертвы? С каждым днем с нами считаются все меньше, нас оставили одних. И попробуй тут открой рот – за тобой сразу придут и арестуют за пропаганду терроризма.
Лежа на койке, Хосе Мари смотрит на кусок неба в квадратном окошке. Голубое предвечернее небо пересечено белым следом от самолета. Я чувствую, что пропадаю. И желудок как огнем горит. Говорят, в еду подмешивают какой-то порошок, чтобы заключенные вели себя потише. А так как за Хосе Мари укрепилась слава несгибаемого члена ЭТА, ему небось достается двойная доза. Только в этом все дело или в чем-то похуже? Ужасная судьба – умереть в тюрьме от рака, так и не увидев своего поселка. Он думал об этом много раз. Были ведь и такие случаи.
Теперь он различает в окне не синее небо, а ладони матери и то, что успел на них прочитать. Нет уж, ко мне пусть даже не суются со всеми этими разнесчастными вдовами. Хотят перемотать назад пленку с его историей? Пусть отправляются в архивы. Что сделано, то сделано. Они там решили навсегда отказаться от вооруженной борьбы? Отлично.
Вдруг полил сильный дождь. Где? У него в памяти. Вопреки его воле. Он медленно идет ко дну. Он, несгибаемый, всегда первым начинавший голодовки и последним их завершавший; он, бравший слово на сходках заключенных, чтобы заклеймить тех, кто попался на крючок и готов поверить в программу перевоспитания.
Да, человек может быть кораблем. Человек может быть кораблем со стальным корпусом. Однако проходят годы, и в корпусе образуются трещины. Через них внутрь проникает вода – ностальгия, отравленная одиночеством, сознание, что ты совершил ошибку, которой уже не исправить. А также вода, сильнее всего разъедающая сталь, – раскаяние, которое ты чувствуешь, но в котором не желаешь признаться, потому что тебе страшно, стыдно и ты боишься испортить отношения с товарищами. И вот человек, ставший кораблем, из-за этих трещин в любой момент может пойти ко дну.