Фернандо Арамбуру – Родина (страница 72)

В ее словах не чувствовалось никакой обиды. Хотя поводов было достаточно. Шавьер, сукин сын, как ты мог так обойтись с ней? А как я с ней обошелся? Не прикидывайся дурачком. Поначалу она ничего не могла понять. Сразу же после гибели Чато решила, что Шавьером руководили гнев и горе. И готова была – по доброте своей и чистосердечию – окружить его любовью и облегчить, хотя бы отчасти, страдания, готова была, если бы это зависело от нее, взвалить их целиком на свои плечи. Она пообещала любить его, быть ему верной спутницей – прежде всего в этот трагический час – и сказала, глядя потемневшими глазами:

– Я сделаю тебя счастливым, maitia, клянусь.

– Беда в том, что я не должен быть счастливым.

– А кто тебе это запрещает?

– Я сам себе запрещаю. И сейчас даже вообразить не могу более чудовищного преступления, чем желание быть счастливым.

– Я остаюсь с опустевшей душой.

Словно разговаривая сама с собой, она сказала, что с мужчинами ей не везет, потом попрощалась, вышла из кафе и вот теперь появилась на кладбище в темных очках, хотя день стоял пасмурный.

– Если ты не против, подруга зайдет к тебе домой и заберет мои вещи. И принесет твои, те, что ты оставил у меня.

– Как хочешь. Поверь, что…

Она перебила его:

– Какая разница, верю я тебе или нет. И знаешь, именно сейчас, когда я меньше всего этого ожидала, у меня что-то замаячило впереди. Один знакомый дал мне рекомендацию, и я подала заявление о приеме на работу во “Врачей без границ”. Ответа пока еще, конечно, не получила, но по телефону сказали, что им срочно нужен персонал и что с моим опытом меня непременно возьмут. Так что я ухожу из больницы, уезжаю из этого города и в самом скором времени буду проходить курс специальной подготовки. А ведь в ту ночь, после нашего разрыва, я бродила по Новому бульвару с самыми черными мыслями.

– Не говори глупостей.

– Вокруг никого не было. Темень. И как это было бы просто сделать! Чудесная обстановка для романтического самоубийства. Соблазн был очень велик. И вдруг я подумала: давай рассуждать здраво, Арансасу, в мире столько людей, которым плохо живется, которые страдают от голода, эпидемий, войн. Почему бы тебе не утопить свои горести в море, вместо того чтобы самой туда бросаться, почему бы не помочь хоть чем-нибудь другим? Самым обездоленным, а твоей собственной жизни это придаст некий смысл. Такое вот решение я приняла.

– По-моему, великолепное решение.

Вскоре они оказались у кладбищенских ворот.

– Не исключено, что и тебе тоже стоило бы отважиться на подобную авантюру.

– Я подумаю.

Они простились официально, пожав друг другу руки. Она, отойдя всего на несколько шагов, вдруг повернула к нему улыбающееся лицо:

– Спасибо тебе за чудесные мгновения.

– И тебе спасибо.

– Тогда, в Риме, ты не должен был кидать камень.

Шавьер стоял у ворот и смотрел, как уходит Арансасу. Ее прощальная улыбка оставила у него в душе горько-сладкий след. Сцену со слезами, криками и обвинениями ему было бы перенести легче. Он с болезненным восхищением смотрел на ее походку, стройную фигуру, прямые плечи. Вспомнил ее обнаженной. И чуть не окликнул. Мало того, ему нестерпимо захотелось кинуться за ней следом.

Но тут появилась мать и схватила его за руку:

– Ты ведь сказал, что вы расстались.

– Она пришла попрощаться. Теперь она будет жить далеко отсюда.

– Тем лучше. Такая женщина не для тебя. Я поняла это в тот самый день, когда ты привел ее к нам знакомиться.

78. Курсы

То, что ему предстоит долгое время оставаться в резерве, он знал. Они с Хокином это обсуждали. Тогда они были еще вместе, поэтому и серые дожди Бретани, и бесконечное ожидание, и скука вроде бы переносились легче. К тому же у них имелись и свои развлечения – естественно, при условии соблюдения должной осторожности. Хотя им было известно, что члены организации частенько пренебрегали дисциплинарными запретами, сами они никогда себе такого не позволяли. Вернее, если уж говорить начистоту, позволяли очень редко и зная меру, скорее, чтобы не выделяться на общем фоне.

Иногда, например, совершали прогулки по окрестностям на велосипедах, взятых у хозяев дома. Воровали фрукты, ловили лягушек, вырезали ножом фигурки из дерева, а то и ходили на праздники в ближайшую деревню, где пили что-то вроде сидра, если, конечно, это можно было назвать сидром, и отдавал он, по словам Хосе Мари, мочой.

Но вот Хокина перевели в состав оперативной группы. Хосе Мари остался один, позднее к нему присоединился Пачо, который был неплохим парнем, но не шел ни в какое сравнение с Хокином. К тому же Хосе Мари ему не слишком доверял. Почему? Трудно сказать. Что-то мешало им по-настоящему сблизиться. Такие вещи при тесном общении нельзя не почувствовать. Мы с тобой ладим – и слава богу. Но бывает ведь, что в моторе возникает непонятный, пусть и едва заметный посторонний шум. Значит, что-то не так.

Время спустя французские жандармы вместе с представителями судебной и пограничной полиции и при содействии тайных агентов разведслужб арестовали в Англете Санти Потроса. У него обнаружили некий кожаный чемодан. Внутри – настоящее сокровище для полиции, больше четырехсот имен действующих членов ЭТА, их клички, места проживания, номера телефонов, перечень машин, которыми они пользовались, и даже с номерами. В следующие недели начались повальные аресты.

Пачо был уверен, что если бы их с Хосе Мари призвали раньше, они бы тоже попались. А еще он считал, что:

– Организации придется восстанавливать потери. Вот увидишь, в самые ближайшие дни мы получим приказ: ну-ка, ребята, вперед.

Но ничего подобного не случилось. Еще несколько месяцев они бездельничали. За это время Хосе Мари получил по внутренним каналам организации письмо от родителей, где лежала также вырезка из “Эгина” с подробным описанием “странной” гибели Хокина. Для Хосе Мари это было страшным ударом. Он не плакал так с детских лет. А чтобы Пачо не видел, притворился больным и два дня ничего не ел и не вставал с постели.

– Скажи, а ты хорошо понимаешь смысл этой нашей вооруженной борьбы?

У Пачо сомнений не было:

– Я в это дело сунулся, заранее приготовившись к любым последствиям.

– Но ты ведь говорил, что твой старик может передвигаться только в инвалидной коляске? И его надо кому-то возить.

– Да, а это тут при чем?

– Ты вроде бы должен ему помогать.

– Для этого у меня есть сестры.

Нет, Хосе Мари никак не мог сдружиться с этим парнем. Кроме того, ему было непривычно целый день проводить бок о бок с человеком не из поселка. Пачо вырос в Ласарте[86]. Фамилии у него были не баскские, да и на эускера он совсем не говорил. Но тогда на кой хрен сдалась ему эта борьба? Может, он просто осел, который нарисовал себе полоски, чтобы стать похожим на зебру? И еще Хосе Мари подозревал, что Пачо работает на гражданскую гвардию. В любом случае лучше не обсуждать с ним ничего личного.

Через много лет Хосе Мари рассказал матери, когда она приехала к нему в тюрьму на свидание, что тогда, узнав про судьбу Хокина, он почти решился попросить, чтобы его отпустили домой.

– Как же, отпустят они! Поздно спохватился! Зато вон Колдо – живет себе тихо-мирно в поселке со своей мексиканской женой и детишками.

Да, все так, но тогда Хосе Мари почти-почти решился. Мало того, он только ждал ближайшей встречи со связным, чтобы через него передать просьбу руководству. Но тот привез им запечатанное сообщение, где говорилось, что в самом скором времени их отправят проходить интенсивный курс боевой подготовки, а потом немедленно подключат к борьбе.

Пачо все понял правильно:

– Ну что, приятель, теперь нам пути обратно нет. Теперь начнется пьянка-гулянка.

– Лучше что угодно, чем сидеть здесь сложа руки.

Дождь стоял стеной, когда они сели на поезд. И не прекращался всю дорогу. Пересадка в одном городе, пересадка в другом. Ближе к вечеру приехали в Бордо, где дождь лупил так же.

В баре у вокзала они встретились с человеком, которому было поручено их забрать. Мужик оказался каким-то суетливым, и мне пришлось одним глотком допивать вино, хотя официант только что нам его принес. В машине он велел им надеть черные очки и пригнуться. Хосе Мари уже проходил все это, когда их с Хокином возили на беседу с Санти Потросом. Час с лишним они мотались туда-сюда и наконец вошли в дом, где играла музыка. Только тогда им разрешили снять очки.

Восемь дней они провели взаперти в комнате без окон, три шага в ширину, пять – в длину. Слишком маленькой для двоих, они чуть ли не натыкались друг на друга, и это выводило Хосе Мари из себя. С Хокином он мог делить даже нижнее белье. А с Пачо отношения сложились совсем не такие. Но труднее всего бывало ночью. Пачо, видно, когда-то давно сломал себе носовую перегородку, и теперь спать с ним рядом было просто невозможно. Он даже не храпел. Храпел как раз сам Хосе Мари. Нет, это было похоже на мехи, из которых вырывалось рычание со свистом. И так час за часом до самого рассвета.

Покидать комнату разрешалось, только чтобы сходить в уборную, расположенную этажом ниже. Потому что они должны были как можно меньше увидеть и запомнить. Очень часто в доме на полную мощь играла музыка. Благодаря этому одни обитатели дома понятия не имели, что делают и о чем говорят другие. Каждый боевой отряд, по словам инструктора, действует изолированно от других, зато никто ничего не знает про остальных, и если вас схватят, никакой информации из вас вытянуть не сумеют, ничего о том, как устроена вся организация. Понятно? И оба парня дружно кивнули головами.