Фернандо Арамбуру – Родина (страница 71)
– Скажи, а ты уверена, что
– Я не отходила от него ни на секунду. У него двигались веки, а я не переставала разговаривать с ним, потому что подумала: если я замолчу, он от меня уйдет. Но ответить он не мог. Истекал кровью. Сам вообрази: когда я вернулась домой, мне пришлось переодеться.
– Ты лучше скажи, он был в сознании или нет.
– От тебя можно свихнуться. Я же сказала: веки у него двигались. Чуть-чуть.
– Это ты позвонила в полицию и врачам?
– Нет, я никому не звонила. Они вдруг понаехали со своими сиренами, орущими что есть мочи. Видать, позвонил кто-то из соседей. Я ведь жутко кричала. Небось было слышно аж в соседнем поселке.
После сиесты Чато выпил кофе – на самом деле он выпил холодные остатки из кофейника. Биттори, услышав его ворчание, предложила сварить свежего, но Чато – наверное, потому что увидел, что она дремлет на диване, сложив руки на груди, или потому что, как всегда, торопился, – отказался:
– Мне и того, что есть, вполне хватит.
Он вышел из дому. В котором часу? Без чего-то четыре. Да, почти в четыре. Теперь она страшно жалеет, что не встала и не поцеловала его в прихожей – может, последний раз в жизни. Господь не захотел этого. Лучше им было бы проститься посердечнее – ведь сколько лет вместе прожили, двух детей вырастили, – а мы теряли время на дурацкий разговор про горячий или остывший кофе.
– И если тебе интересно знать, то я скажу, что помню только звуки. Сначала стук двери, когда он вышел, потом его шаги на лестнице, а потом уже больше ничего – лежу себе на диване с закрытыми глазами и думаю: может, все-таки удастся заснуть хоть на полчасика? И вдруг – выстрелы. Не спрашивай сколько. Но то, что это были выстрелы, у меня ни малейших сомнений не возникло. Тогда я выбежала на балкон. Увидела, что Чато лежит на асфальте и вокруг ни души. Того, кто в него стрелял, я не заметила, если, конечно, мерзавец действовал в одиночку. Да я и не смотрела больше, а со всех ног кинулась вниз, на улицу, и при виде крови принялась кричать как сумасшедшая. Ты думаешь, кто-нибудь вышел, чтобы помочь мне? Я ведь пыталась поднять твоего отца. Сказала себе: я должна поставить его на ноги. А он тяжелый. Ну, вдвоем или, скажем, втроем мы бы его подняли, но никто не вышел. И тогда я начала с ним разговаривать. Вообрази только, в каком жутком состоянии я была, если сказала ему: я тебя люблю. Мы никогда ничего такого друг другу не говорили. Не получалось у нас. Ну, если угодно, мы свою любовь показывали – вот и все. Но я должна была говорить и говорить, чтобы он от меня не ушел. Во всяком случае, если уж суждено ему умереть, пусть знает, что я его любила. Никто мне не помог. На улице ни души. Все окна закрыты. Господи, а дождь-то какой лил! И еще раз повторяю: никто не вышел, никто к нам не подошел. Кто-то из тех, кто видел все из-за жалюзи, наверное, и вызвал полицию и “скорую”. Иначе трудно объяснить, как им удалось так быстро примчаться. Через десять минут полиция уже была тут. Чуть позже – “скорая помощь”.
Зазвонил телефон. Нерея? Биттори знаками велела сыну: беги скорей, возьми трубку. Но Шавьер и так стоял рядом с аппаратом, ему надо было лишь чуть повернуться и протянуть руку.
– Слушаю.
–
Он опустил трубку на рычаг.
– Насколько я поняла, звонила не твоя сестра.
– Есть люди, которые хотят причинить нам как можно больше горя. Давай не будем отвечать на звонки.
– А если позвонит Нерея?
Кроме того, Биттори ждала известий из больницы.
Шавьер:
– Не беспокойся. Этим займусь я.
Он набрал номер. Поздоровался, что-то сказал, спросил. И тот, кто с ним разговаривал, дал ему другой номер, который Шавьер записал на стопке бумаг для заметок. Потом сразу же набрал его. Мать сидела сзади на диване. Он нарочно повернулся к ней спиной, словно хотел установить между ними экран.
– Мне очень жаль, Шавьер. Но сделать уже ничего было нельзя.
Он поблагодарил бесцветным тоном. Поблагодарил за что? Ни за что. Это был лишь способ показать, что ты умеешь держать себя в руках. Повесил трубку. Моя спина, за ней – мать, и вот он самый трудный момент, когда надо повернуться к матери. Он старался не смотреть ей в лицо, чтобы она ничего не смогла прочесть в его глазах. Он стал отыскивать нужные слова: мне только что сообщили, что… ты должна знать, что… Но вместо этого сказал, что ему надо ехать в больницу и узнать все на месте, что оттуда он позвонит и будет держать ее в курсе дела. Он попросил:
– Если услышишь, что по телефону кто-то тебя оскорбляет, сразу клади трубку. Обещаешь?
77. Черные замыслы
Через два дня после отпевания Чато предали земле на кладбище Польоэ. Народу на похоронах собралось мало. Но Биттори в первую очередь переживала из-за отсутствия Нереи, это углубляло ее горе, и этого она дочери никогда не простит. Шавьер – чуткий, разумный – старался их примирить, быть посредником между матерью и сестрой. Впустую. Он не смог ни утешить первую, ни уговорить вторую. Ему казалось, что гневные морщины на лбу у матери с каждым днем становились все глубже. Он много раз звонил в Сарагосу, чтобы через хозяина бара вызвать для разговора Нерею и убедить ее поскорее приехать домой. Но связаться с сестрой не удавалось, кроме того, он чувствовал, что уже изрядно надоел людям из бара. А Нерея твердо решила: ни за что на свете она не согласится своими глазами увидеть физическую смерть отца. Выходит, дело только в этом? Последний взрыв ярости у Биттори: она заявила Шавьеру, что ей уже все равно, пусть Нерея живет по своему разумению, и еще:
– Знаешь, что я тебе скажу? Я больше не верю в Бога.
Утро похорон было серым. Хорошо еще, что обошлось без дождя и ветра. Иначе где бы они там, на кладбище, нашли укрытие? Кресты, могильные плиты, дорожки между ними. Внизу – городские крыши, затянутые осенним туманом. Говорят, это кладбище красивое. Тоже мне утешение! Несколько человек окружили могилу, и, когда была сдвинута могильная плита, их взору предстал гроб дедушки Мартина. Приехали родственники из Аспейтии, те, кого обычно видят лишь на свадьбах и похоронах. Приехала сестра Биттори, которая все равно ничего не соображала, потому что голова у бедной совсем перестала работать. Приехало человек шесть соседей, но они приносили соболезнования, стараясь говорить потише. Вместе с ними – двое работников с фирмы Чато. Что ж, понятно. Здесь, далеко от поселка, никто их не увидит и присутствие на похоронах в вину им не поставит. Биттори – черные круги под глазами, спокойная – поблагодарила всех, каждого по отдельности. Родственники из Аспейтии, как и в день отпевания, спросили про Нерею.
– Никак не смогла приехать. Сами знаете, она ведь учится в Сарагосе, – отвечала Биттори.
Зато Шавьер, сын-телохранитель, буквально ни на шаг не отходил от матери. Был он рядом с ней и когда она начала прощаться с теми, кто пришел на похороны. В этот миг он заметил женщину в темных очках, стоявшую шагах в двадцати от остальных, словно она навещала совсем другую могилу. Это она. Кто? Кто же еще – Арансасу. После того, что между ними произошло, Шавьер не надеялся ее больше увидеть. Ну, может, случайно, мимоходом – привет! – на больничной стоянке или в кафетерии.
Шавьер матери:
– Я буду ждать тебя у ворот.
– Куда ты?
Он не ответил. Незачем. Биттори и так узнала Арансасу. Да, но разве он не сказал матери, что между ними все кончено?
Пока Шавьер шел к Арансасу, которая показалась ему еще красивее, чем всегда, он почувствовал, как за спиной у него повисло молчание. Спокойно, сдержанно он пожал ей руку. Не целовать же ее при всех, правда?
Они направились к воротам кладбища, сохраняя дистанцию в полметра, и сделали небольшой крюк, чтобы скрыться от посторонних глаз.
– Я решила не подходить, чтобы не мешать.
– Сама знаешь, что никогда не помешаешь.
– Мне нравился твой отец. С самого первого дня он был очень добр ко мне. Чего не могу сказать про мать.
– Давай не будем об этом. Очень тебя прошу.
– Я пришла, чтобы попрощаться с твоим отцом, и еще – чтобы показать, как отношусь к террористам. Если бы мы жили в приличной стране, на кладбище сейчас было бы полно народу.
– Тут уж ничего не поделаешь.
– А заодно воспользуюсь случаем, чтобы проститься с тобой, и тоже навсегда.
– Ты уезжаешь?
Остановись, Шавьер, тебе-то какое до этого дело? И то правда, я ведь и сам не знаю, зачем спросил. На самом деле все между ними было обговорено/разорвано, обговорено ими вместе, разорвано им одним – когда они сидели в кафе при гостинице “Лондон”. И теперь она, женщина с добрым сердцем, – ты ведь не станешь этого отрицать – сделала благородный жест, придя на похороны Чато и одновременно на похороны их любви, на которую возлагала столько надежд и которой так самозабвенно и всей душой отдавалась. Может, в фигуральном смысле. Ну, пусть будет в фигуральном. Эта любовь, такая хрупкая, словно сделанная из стекла и фарфора, любовь, которую ты вдребезги разбил – да, ты сам, своими руками, – теперь умерла и покоится в той же могиле, что и твой отец. Двумя днями раньше, когда уже пролитые и неизбежные слезы начали уступать место смирению, Арансасу сказала, что:
– Человек, убивший твоего отца, разбил и то, что соединяло нас с тобой.