Фернан Бродель – Грамматика цивилизаций (страница 37)

В Гвинее, у руководства которой стоит симпатизирующий коммунистам Секу Туре, швейцарский журналист разговаривал с чешскими специалистами: «Видите ли, — сказал ему один из них, — у французов было перед нами преимущество. Они могли командовать. Вчера моя машина остановилась из-за элементарной поломки аккумулятора. В государственном гараже меня не послушались, и рабочий полез в карбюратор. Это у них настоящая мания: всегда начинать с самой сложной детали. В результате теперь я хожу пешком и не знаю, когда починят машину. Француз бы в этом случае заорал. Мы же не имеем права этого делать. Однако это было бы полезным и простительным под этим небом, в этой сырости. По правде говоря, я не понимаю, почему французы и англичане взвалили на себя такую ношу, как Африка. У меня годовой контракт, и я уеду отсюда без сожаления, так никого и не подготовив, поскольку это просто невозможно». Перед нами мелкая социальная драма, из которой следует мораль: всякое образование тогда полезно, когда к нему относятся с энтузиазмом».

А вот свидетельство другого рода, которое нужно противопоставить первому, чтобы их уравновесить: молодой французский преподаватель, приехавший в Берег Слоновой Кости в октябре 1961 г., столкнулся здесь с поразившей его жаждой знаний, с прилежанием своих учеников. Ученики знают, что они — это будущее Африки.

Искусство и литература

• Каковы свидетельства искусства и литературы об этом развивающемся мире, о его раздвоении перед лицом настоящего и будущего?

Наблюдатели отмечают, что самобытное искусство, которым восторгаются на Западе, а именно маски, изделия из бронзы и слоновой кости, деревянная скульптура, приходит в упадок и умирает на глазах. Оно уже умерло. Не кроется ли причина упадка в том, что социальные и особенно религиозные рамки этого искусства разрушаются от постоянного взаимодействия с городской, индустриальной цивилизацией?

Как бы там ни было, бесспорен факт, что былая Африка отдаляется от нас, уходят в прошлое ее песни, танцы, утрачиваются художественные концепции, религии, устные рассказы, равно как постепенно исчезает свойственное ей некогда понимание утраченного времени, Вселенной, человека, растений, животных и богов — вся традиционная цивилизация, которая — и мы это знаем на примере того же Запада — уйдет в небытие по мере усиления внешнего влияния.

Однако Европе удалось сохранить от своего традиционного прошлого некоторые узнаваемые следы, которые остаются близкими ее сердцу А что Африка оставит от своей былой цивилизации?

Насколько традиционное искусство напоминает нам об исчезнувшей древней цивилизации, настолько литература, молодая африканская литература, пронизанная западным влиянием (хотя бы по тому уже, что она создается на европейских языках; существует лишь несколько литературных опытов на африканских языках, устных по определению, транскрипция которых оказалась запоздалой и трудной), уводит нас в другую сторону, показывая, что произойдет с культурой, когда большинство африканцев «увидят свет». Эта живая и правдивая литература отражает африканскую действительность, увиденную глазами «развитых» ее представителей, которые в том случае, если им удается сохранить самобытность и защитить свое творчество от чужих ценностей, представляют эту действительность в неповторимом свете.

Достаточно прочитать Сказки Амаду Кумба известного писателя Бираго Диопа. По содержанию они связаны с прошлым, но по форме, отвечающей современным литературным правилам, выходят за рамки «потерянного рая» (Жан Дювине) народных сказок. Их западная форма уже сама по себе является признаком литературы, «оторванной от родовых корней, при том что она продолжает мечтать об этих корнях». Это напоминает первых латинских писателей Галлии. С появлением новой литературы представителей черной расы (африканцев или афро-американцев, пишущих на одном из западных языков, будь то французский, английский, испанский или португальский), таких как Ленгстон Хьюз, Ричард Райт, Эме Сезэр, Леопольд Сенгор (президент Республики Сенегал), Диоп, Фану, Эдуар Глиссан, Ойоно, Диоле, Камара Лайе, не следует говорить о предательстве; напротив, нужно отмечать их страстную привязанность к уходящему прошлому.

«Они изменили глубинные структуры их личности, — пишет Жан Дювине, — в той степени, в какой язык есть бытие, особый способ су-шествования. При этом нечто умерло навсегда: сиюминутные мифы». Это, безусловно, так. Но язык это не единственное структурное изменение, которому подверглись эти авторы. Налицо стечение обстоятельств, подобно системе зубчатых колес, как об этом рассказывается в Чернокожем ребенке Камара Лей, автобиографии молодого деревенского парня, выходца из «большой семьи кузнецов», который едет учиться в Париж. Его мать не может помешать его регулярным отъездам из дома: «Она должна была наблюдать за работой этой системы зубчатых колес, которая направляла меня сначала в деревенскую школу в Куруссу, затем в Конакри и Париж. Она боролась, но была бессильна противостоять вращению этих невидимых шестеренок: сначала одна, потом другая, третья, затем еще и еще. Что она должна была сделать, чтобы машина остановилась? Можно было только смотреть на вращение зубчатых колес, на неумолимое движение судьбы: моя судьба предполагала отъезд из отчего дома!»

Да, возникает новая цивилизация, хрупкая или уверенная в будущем, подпитываемая традиционной, живучей цивилизацией. Это важный момент. Африка оставляет в прошлом тысячелетнюю цивилизацию, но это не значит, что она утрачивает собственную цивилизацию. Она преобразовывается, многое утрачивает, но остается самобытной — со своей психологией, вкусами, воспоминаниями, со своими местными особенностями. Сенгор говорит о «физиологии», которая определяет «эмоциональное поведение» перед лицом остального мира. Это обуславливает то обстоятельство, что «магический мир для негро-африканца представляется более реальным, чем видимый мир». Даже наиболее подверженные западному культурному влиянию африканские писатели настаивают на особой психике черной расы.

Об этом можно судить из другого отрывка, взятого из Чернокожего ребенка, где описываются некоторые почти магические дарования матери автора: «Сегодня я воспринимаю эти чудеса как следы неких замечательных событий, произошедших в далеком прошлом. Это прошлое близко нам, это наш вчерашний день. Но мир движется, мир меняется, причем мой мир меняется быстрее, и создается впечатление, что мы перестаем быть теми, кем были когда-то, что даже в момент свершения перед нашими глазами этих чудес мы уже были иными. Да, мир движется, меняется; он движется и меняется, доказательством чего является то, что я уже не знаю своего тотема».

Трудно лучше описать произошедший разрыв с прошлым. Но автор говорит: «Я боюсь дать точное определение дара моей матери, я не хочу даже описывать его полностью: я знаю, что мой рассказ будет встречен скептически. Я сам, когда ко мне приходят воспоминания о ее способностях, не знаю, как к ним относиться: они мне кажутся невероятными, и они невероятны! Однако стоит мне только вспомнить о том, что я видел своими глазами… Я это видел, я и сейчас это вижу. Разве мало мы знаем вещей, которым нет объяснения? У меня на родине полно необъяснимых вещей и моя мать постоянно с ними соприкасалась».

В «этих необъяснимых вещах» и состоит, может быть, особый секрет каждой цивилизации.

После обретения Алжиром независимости (Эвианские соглашения, 19 марта 1962 г.) и принятия Мавритании в ООН (27 октября 1961 г.) существовавшие до того напряженность в отношениях между правительствами этих стран ослабла. Это способствовало принятию на конференции в Аддис-Абебе (25 мая 1963 г.) Хартии Организации Африканского Единства (ОАЕ), где признавалась нерушимость границ, унаследованных от колониального прошлого; участники этой конференции поддержали также ряд мер, направленных против Португалии. На конференции в Дар-эс-Саламе (февраль 1964 г.), собравшейся в связи с событиями в Танганьике, и на конференции в Каире (июль 1964 г.) ОАЕ доказала свою способность интегрировать бывшие Касабланскую и Монровийскую группы стран, а также группу стран, принадлежащую к Африкано-Мальгашскому союзу; интеграция оказалась достаточно удачной, если не считать бывшего бельгийского Конго. Данная страна, где деколонизация 1960 г., вне всякого сомнения, была проведена излишне поспешно, стала с тех пор жертвой прискорбных и бурных событий: вмешательство сил ООН, убийство Лумумбы, отделение Катанги, появление на политической сцене Чомбе, восстания племен… Зачинщиками этих событий зачастую становились компании и правительства капиталистических стран. Однако в январе 1964 г. в Занзибаре вспыхнула революция на китайский манер, что доказывает, что африканский вопрос имеет всемирные масштабы.

В апреле 1964 г. Танганьика и Занзибар объединились в единое государство, получившее с ноября 1964 г. наименование Танзании, в котором с той поры постоянно сталкиваются советское и китайское влияние. Появилось также и другое независимое государство: Ньясаленд стал Малави.

На конференции в Нуакшоте (февраль 1965 г.) обозначились следующие вопросы: попытка объединения бывшей французской Африки, борьба с китайским проникновением на континент, доступ сюда международного капитала. Однако эти проблемы были лишь подняты, но никаких действенных решений до сих пор не последовало, что свидетельствует о подспудном соперничестве в общеафриканском движении.