Фердинанд Сере – Средневековье и Ренессанс. Том 2 (страница 21)

Ги хочет, чтобы хирург был учен, опытен, изобретателен и хорошо воспитан; чтобы он был отважен в верных вещах, робок в опасностях; чтобы он избегал дурных излечений или практик; чтобы он был милостив к больным, благожелателен к своим сотоварищам, мудр в своих предсказаниях; чтобы он был целомудрен, воздержан, жалостлив и милосерден; не корыстолюбив, не вымогатель денег, но получал бы умеренное вознаграждение сообразно своему труду, состоянию больного, качеству исхода или события и своему достоинству.

Французская Хирургия должна гордиться, что один из ее славнейших магистров исповедовал столь благородные принципы, тем более что наши соседи, англичане, эксплуатировали легковерное человечество самым непристойным образом. Гаддесден имел свои рецепты для богатых и свои рецепты для бедных. Он продавал очень дорого цирюльникам незначащий состав, в который входили толченые лягушки; он пышно возвещал секреты, творящие чудеса, в которые сам не имел ни малейшей веры, раз советовал требовать за них плату заранее. Распространение его книги – дело шарлатанства при свете дня. Ардерн, ученик Гаддесдена, ни в чем ему не уступает в отношении умения устраиваться. Он хвалится изобретением операций, известных и до него; он старается распространить употребление клистира, клистира, вводимого при определенных условиях, два или три раза в год, и им самим. Ломбардцы, которым поручено в Лондоне это делание, исполняют его очень плохо, уверяет он; это дело высочайшей важности, дело по существу хирургическое, требующее величайших предосторожностей и содействия совершенного мастера. Лорды, напуганные воображаемыми опасностями, которым они подвергались, опасностями, которым они могли бы еще подвергнуться, наперебой требовали пользоваться искусной манипуляцией Ардерна, который оценивал свои промывания в непомерную для эпохи цену. Надо ли удивляться, если он умер обремененный уважением и деньгами?

В Париже упорная борьба между хирургами и цирюльниками продолжалась. Хирурги, не довольствуясь тем, что одни избегли приговора об отмене (1382), упразднявшем цехи, чтобы наказать мятежных парижан, подали против цирюльников, возвращенных в милость, прошение Университету: Мы, ваши смиренные школяры и ученики, говорили хирурги врачам, мы пришли к вашим достопочтенным владычествам…, и врачи, восхищенные такой покорностью, обещали поддержать хирургов, tanquam veri scholares et non alias. Но то ли доктора переменили мнение, то ли власть захотела охранить общественные интересы за счет интересов привилегированного корпуса, Карл VI сковал цепь хирургов и утвердил, подчеркнутым молчанием, профессиональную независимость цирюльников. Хирурги придумали тогда другой путь эмансипации, единственный достойный, единственный прибыльный и прочный – путь учения. Отныне всякий ученик будет клириком-грамматистом, чтобы сочинять и говорить на хорошей латыни; он будет, кроме того, статен и хорошо сложен; никакой мастер не примет его, пока он не будет иметь от последнего мастера добрых открепительных писем, и бакалавриат, без предварительного экзамена, будет стоить два золотых экю вместо одного франка.

Эти распоряжения, принятые в 1396 году, очевидно имели целью призывать к хирургической магистерской степени Сен-Кома лишь лиц богатого, почтенного состояния, способных поддерживать аристократию корпуса против вторгающейся демократии Цирюльничества. Выбор должен был быть легок среди учеников, раз существовало всего десять присяжных хирургов Сен-Кома. Цирюльники же, напротив, в неограниченном числе, стремились умножаться. В Париже их насчитывалось около сорока к середине века и около шестидесяти к концу. Степень уважения, которым они пользовались по сравнению с врачами и хирургами, может быть измерена цифрами: в 1333 году, когда Факультет назначил докторов, хирургов и цирюльников для ухода за чумными, доктор-врач получил 300 парижских ливров, хирург – 120 ливров, цирюльник – 80 ливров.

Ничто определенно не указывает, какой способ обучения следовали ученики; но его легко вывести из совокупности статей, составляющих хартию коллегии. Требовалось, чтобы мастер имел четыре года с момента приема, чтобы взять ученика, который клялся соблюдать уставы, и в течение более или менее долгого времени следовал за своим мастером в гражданской клиентеле, в больницах и присутствовал с ним на собраниях братства. Когда мастер объявлял его способным представиться к лиценциатуре, он проходил экзамен. Он давал клерку, приставу общины, 2 франка деньгами или свою одежду, при условии, что она представляла эту ценность; он платил 12 золотых экю, прежде чем принести присягу в руках прево, и когда он шел получать в капитуле Отель-Дьё магистерский колпак, он должен был сделать подарок каждому магистру – добрый колпак двойного окраса в алый цвет или сумму в 15 су и пару двойных фиолетовых перчаток с каймой и шелковыми кистями. Бакалавры, его прежние коллеги, также должны были получить перчатки, и после церемонии за его счет устраивался обед. Публичные собрания братства происходили в церкви Сен-Жак-ля-Бушри. Место жительства собратьев обозначалось большими знаменами, вывешенными на окнах, знаменами, изображавшими святых Косму и Дамиана, и под которыми фигурировали три коробочки.

Проходит пятьдесят лет, в течение которых итальянская хирургия, остававшаяся в застое, скомпрометированная множеством эмпириков, не знавшая о прогрессе французской Хирургии, предлагает лишь одного ученого практика, Николо из Флоренции, doctor excellentissimus; да и тот не знает ни Ланфранко, ни Мондевиля, ни Ги де Шолиака. Почти рабский пересказчик Авиценны и Разеса, он оставил чудовищную компиляцию, которая не могла быть отмечена в летописях искусства. Пьетро д'Арджеллата гораздо лучше выбрал свой текст. Ученик Ги де Шолиака, он бесстыдно списывал его, ни разу его не цитируя; он приобрел своими научными кражами не менее, чем смелостью своих операций, такую известность, что ему воздвигли статую в амфитеатре Болоньи. Но изображение Арджеллаты не подняло более этого падшего Университета, чем антидоты Леонардо Бертапальи, Книга о переломах Бартоломея из Рабиса, преподавание Аркулана, Монтаньяны и Градиуса не удержали школы Падуи, Венеции, Пармы, Феррары и Павии на склоне их упадка. Анатомия тщетно бросала несколько лучей. С того момента как слова Галена или Авиценны противоречили фактам, факты оставлялись ради слов мастера, и ошибка увековечивалась таким образом, несмотря на очевидность. Они следуют друг за другом, как журавли, ибо один говорит лишь то, что сказал другой, восклицал Ги де Шолиак, говоря об итальянских хирургах. Не знаю, из страха или из любви они удостаивают слушать меня только то, что привычно и доказано авторитетом. Так вот, более века тот же упрек был строго применим.

Астрология узурпировала область практического наблюдения. Время еще не пришло, когда хирургическая наука, извлекая пользу из умножения книг, сбросит цепи арабизма и приобщится к благам Возрождения.

Надо ли удивляться, что в пятнадцатом веке специалисты присвоили себе все доверие публики, особенно когда эти специалисты звались Бранка, Нурсинус или Норса: Бранка – дерзкие восстановители ринопластики; Норса – которые ампутировали яичко для лечения водянки, которые делали камнесечение и кастрировали ежегодно несколько сотен человек с грыжей, до тех пор пока употребление бандажа не сделало эту ужасную увечность менее частой. Наш Жермен Коло обязан Норсам знанием высокого аппарата, метода, который он с таким большим успехом применил на франк-арбалетчике из Медона, отданном как жертва его смелому ножу.

Германия, отсталая, клеймившая позором банщиков, пастухов, живодеров и хирургов-цирюльников, препятствовавшая им войти в какой-либо цех и породниться с честной семьей; Германия, с хирургической точки зрения, предлагала еще меньше ресурсов, чем Италия: свидетель король Матвей Корвин, который, чтобы излечиться от раны, вынужден призывать, умолять цирюльников всей Империи и делать им самые соблазнительные обещания, если они только соблаговолят прибыть к его двору. Ганс из Доккенбурга, хирург-цирюльник из Эльзаса, вернул ему здоровье (1468); но ничто не доказывает, что подобный успех прибавил тогда какое-либо уважение к его братству.

По ту сторону пролива – та же скудость. Преемники Ардерна, Гилберт и Ричард, – фабриканты, разносчики пластырей, скорее чем хирурги. В 1415 году, когда Генрих V пришел атаковать Францию, он имел при своей особе лишь одного хирурга, Томаса Морстеда, который обязался, и не без труда, следовать за ним с двенадцатью людьми своей профессии. Во второй экспедиции эти двенадцать добровольцев невозможно было собрать. Король тогда разрешает Томасу Морстеду брать насильно на борт всех необходимых хирургов и присоединять к ним рабочих для изготовления инструментов. Со всех концов Европы, значит, все еще в нашей Франции приходилось искать выдающегося оператора. В Монпелье преподает и практикует Бальескон из Таранто, но он проповедует и действует среди неверных.

После тридцати лет видимого согласия борьба хирургов и цирюльников Парижа возобновилась. 4 мая 1423 года хирурги получают от прево общий запрет всем лицам какого бы то ни было состояния и положения, не хирургам, даже цирюльникам, заниматься или вмешиваться в дело Хирургии. Интердикт возвестили трубным звуком на всех перекрестках Парижа; но тотчас же цирюльники опротестовали перед самим прево, который признал их правыми 4 ноября 1424 года. Затем – апелляция братств Сен-Кома в Парламент. Отвергнутые в своих притязаниях, хирурги в своем бессильном гневе поклялись все 28 сентября больше не посещать ни одного больного с цирюльником; и, чтобы подготовиться к новым враждебным действиям, которые должны были возникнуть, они сбили монету, наложив на бакалавров марку серебра, выплачиваемую в течение шести недель после лиценциатуры. Тщетные предосторожности. Час окончательной эмансипации цирюльничества по всей Франции должен был пробить. Уже цирюльники Монпелье, Бордо, Руана, Тулузы и т.д. существовали как независимые корпорации, подчиняясь исключительно муниципальному управлению; уже цирюльники Берри, Пуату, Оверни, Лангедока, Гиени, Мэна, Сентонжа, Турени признавали непосредственным начальником персону первого цирюльника и камердинера короля. Оставалось лишь организовать эту обширную ассоциацию и придать ей единство и всеобщность, которых ей недоставало. Кольме Кандильон, первый цирюльник, первый камердинер регента и двух королей, сумел этого достичь. Объявленный магистром и хранителем ремесла, имея власть создавать себе в добрых городах лейтенантов, которые пользовались исключительным правом надзора и инспекции над всеми цирюльниками, которые сами были уполномочены представлять себя доверенными цирюльниками, практикующие ремесла образовали сеть, вне которой никто не мог открыть мастерскую и быть магистром без экзамена перед присяжными, назначенными лейтенантом. Каждый новый магистр цирюльничества получал запечатанное письмо под печатями первого цирюльника за пять су и получал от него же копию альманаха (арменака), составленного на год. Эта копия стоила ему два су шесть денье турнуа, сумма значительная для эпохи; но никто не подумал бы заплатить слишком дорого за указательную книжечку критических и некритических дней относительно своевременности кровопускания.