Фердиа Леннон – Славные подвиги (страница 3)
– Сцены какие-нибудь знаешь? Прочитать сможешь, если спросят? Правду говори.
Он кивает.
– А “Медея”? Из “Медеи” знаешь?
– Думаю, да. Я…
– Приятель, тут недостаточно, чтобы ты думал. Я тебя на роль Ясона рассматриваю. Ключевая роль. А теперь говори честно.
– Я думаю… нет, я уверен, что много помню, пожалуйста…
Я даю ему мех с водой, чтобы в голове прояснилось. Он приканчивает половину одним глотком. Остаток выплескиваю ему на лицо, чтобы смыть кровь. Не так уж плохо, как казалось. Большая рана на щеке и еще на лбу. Ничего не сломано. Красавцем я бы его не назвал, но, учитывая обстоятельства, сойдет. Я протягиваю ему руку, и он хватается за нее. Мы идем. Все вроде нормально, пока не доходим до второго афинянина. Того, которого Битон убил. Когда мы до него доходим, зеленоглазый падает на землю и начинает плакать, целовать тело и что-то ему шептать.
– Хорош, приятель. Я тороплюсь.
Он не обращает на меня внимания, все целует и шепчет, так что его губы и лицо пачкаются в красном. Опять придется отмывать. Сплошная трата воды.
– Пошли!
Ничего. Я поднимаю дубинку, будто занося для удара. Помогает – он сразу отстраняется от тела, поднимает руки, защищаясь.
– А теперь вставай!
Он собирается было встать, но вдруг падает на колени, дергает несколько прядей желтых волос с того, что раньше было головой, и зажимает в кулаке. Затем встает. Я начинаю идти, медленно-медленно, и он идет следом.
Уже вышла луна, висит в небе серебряной ухмылкой, но и солнце там. Красное и толстое. Скоро оно сядет за стены карьера, а там за море, а там и ночь подойдет. Думаю, мой друг ночи обрадуется. Учитывая, что солнце в этих ямах, кажется, главная причина смерти.
– Что, рад, что вечер приходит, а?
Он не отвечает.
– Отвечай, дружище.
– Что, прости?
– Я говорю, ты рад, наверное, что Аполлон восвояси собрался.
– Ночью не то чтобы лучше.
– Что, крысы?
– Нет, холод. Очень зябко делается. Лихорадка бьет от перепада.
– Вы поэтому с другом в дыре прятались?
Он кивает.
– А что, тоже придумка. Уважаю. Но вот Битон, тот, с кем ты сейчас познакомился, – он афинские придумки ненавидит. Прямо терпеть не может. Кажись, этим вы его и разозлили. Спали себе в теньке, вместо того чтобы на солнце печься.
Афинянин снова плачет.
– Тише, приятель. Съешь оливку.
Я протягиваю ему миску. Оливки чудесные: с маслом, солью, чесноком и еще кое-каким секретом. Моя мамка их делает. Лучше в Сиракузах не найти. Он медлит, но берет парочку. Все еще плачет, но зато жует.
– Тебя как зовут, дружище?
– Пахес.
– Пахес?
Он кивает.
– А я – Полифем.
Я это выдумал. С этими афинянами никогда не угадаешь. Может, они порчу по имени наводят.
– Полифем? Как Циклоп?
– Ага, он самый. Мамка говорит, у папки моего один глаз был. Бедолага.
– А-а.
Мы идем.
– Знаешь что, Пахес? Вы, афиняне, сами виноваты. Приплыли тут, как акулы, сожрать нас хотели. Вы хуже персов. Они-то варвары, а вы вроде греки, а на других греков нападаете. Да, прав Диокл. Вы – подонки.
Он не отвечает, так и хромает дальше. На нас глядят из темноты.
– Но все равно, мой друг Гелон будет рад познакомиться с таким знатоком Еврипида. Говорит, он лучше Гомера. Скоро познакомитесь. С Гелоном, не с Гомером.
Я подмигиваю.
Свет уходит, и вылезают крысы. Сначала одна-две, но скоро земля ими кишит, воздух от них полнится звуками. Вы бы видели, как они выглядят. Не как нормальные крысы – эти мокрые, рыжие и очень жирные. Они бредут вразвалочку прямо по ногам, но, если на них не наступать, проблем не будет. Шагаю я ну очень осторожно. Кажется, что Пахес их не замечает, но, наверное, должен, потому что он на них тоже не наступает. Гелон полагает, в ямах больше тысячи крыс. Говорит, из самого города их слышно, если ночью прислушаться.
– Не донимают тебя крысы, Пахес?
– Нет.
– По-моему, они мне были бы страшней, чем голод или жажда.
Он смотрит на меня, как бы говоря, что ничего я не понимаю.
– Хочешь еще воды?
Он кивает, и я передаю ему мех.
– Скучаешь по Афинам?
Он выплевывает воду. Кашляет.
– Извини, конечно, скучаешь. Просто я слышал, что это прямо нечто. Знаешь, мы, сиракузяне, так вами восхищались. Вроде же даже наша демократия по вашему образцу придумана, да? Эх, хотел бы я это все увидеть. Парфенон там. Гелон говорит, даже в Египте с Персией нет ничего красивей.
– А он что, там был?
Я тянусь похлопать дубинку, но останавливаюсь.
– Нет. Никогда не был, но говорил с теми, кто был.
– Это правда.
– Что правда?
– Афины – самый прекрасный…
Он замолкает. Кажется, сейчас польются слезы, но он берет себя в руки.
– Самый прекрасный город во всей Греции. Я был в Египте, и, по-моему, Афины ни в чем ему не уступают. За Персию не скажу.
– Ты был в Египте?
– Да.
– У пирамид? Серьезно?
Он кивает.
– Оливку будешь?