Феликс Юсупов – В изгнании (страница 7)
Действительно, Германия после Брест-Литовского мира оказалась на стороне большевиков, тогда как Франция – во всяком случае в то время – была к ним враждебна. Русский беженец Семенов, писатель-эмигрант, привел текст доклада, представленного бельгийскому правительству в октябре 1920 года пастором Дроцем из «Chaux de Fonds» о его беседе с Лениным. В ходе этой беседы, состоявшейся в Москве, Ленин говорил о том, что теперь немцы превратились в помощников и естественных союзников большевиков, поскольку горечь поражения толкает их на беспорядки, и они открыты для агитации. Немцы надеются воспользоваться всеобщим хаосом, чтобы разорвать удавку Версальского мира. Они хотят реванша, а большевики революции. Ленин подчеркнул, что интересы немцев и большевиков совпадают. И что немцы не станут врагами большевиков, пока речь не зайдет о том, появится ли на руинах старой Европы новая германская гегемония или европейская коммунистическая федерация.
Эмиграцию объединял дух русского народа, остававшегося в подавляющем большинстве враждебным большевизму и даже под гнетом красного террора сохранившего верность православию. Православная церковь и народная вера – таковы были в России основные противники советской власти, и она знала о них. Что касается эмигрантов, они всегда старались обратить внимание правительств стран, принявших их, на угрозу, которую представлял большевизм для всего мира. За очень редкими исключениями эмигранты никоим образом не участвовали в беспорядках.
Как можно было остаться безразличным к их ужасающей нищете? Я старался найти деньги, рассказывал об их судьбах богатым людям, как мы делали это раньше в Англии и Италии. Но на этот раз мои усилия не имели успеха. И это понятно. Франция, занятая после войны восстановлением своих руин, проявляла меньшую щедрость, чем страны, не подвергавшиеся вторжению. Наконец, следовало признать, что интерес к русской эмиграции ослабевал. Напрасно было надеяться, что порыв щедрости, встречавший поначалу русских беженцев, мог длиться бесконечно.
Но их проблемы тем не менее оставались. И очень многие наши соотечественники, оказавшиеся в нестерпимой нужде, обращались к нам. Никто не мог поверить, что от огромного состояния Юсуповых почти ничего не осталось. Все были уверены, что у нас имеются значительные капиталы в иностранных банках. В этом они ошибались. С началом войны, мои родители вернули в Россию все деньги, которые были за границей. Вместе с домом на озере Леман у нас от всего нашего богатства остались только украшения и ценные вещи, которые мы смогли увезти, покидая Крым, и два полотна Рембрандта, тайно вывезенные из Петербурга и спасенные от большевистских изъятий. Когда большевики оккупировали Крым, картины висели в салоне Кореиза, скрытые под полотнами, на которых моя кузина Елена Сумарокова написала невинные букеты цветов. Теперь они хранились в Лондоне, где мы их оставили, когда переселились в Париж.
Весной 1921 года наше финансовое положение стало особенно критическим. Организация помощи беженцам превысила все наши ресурсы. Чтобы жить самим и поддерживать работу организованных нами мастерских, пришлось заложить значительную часть наших драгоценностей. Некоторые из них мы решили продать, а также продать или заложить полотна Рембрандта, стоимость которых, разумеется, была весьма значительной.
Я отправился в Лондон, где без особых осложнений продал драгоценности. Зато продажа творений Рембрандта сопровождалась некоторыми проблемами.
При посредничестве одного из моих друзей, Георгия Мацирова, известного своим умением в делах подобного рода, я вступил в переговоры с богатым американским коллекционером Джо Виденером, оказавшимся проездом в Лондоне. Он осмотрел картины, но цена в 200 000 ливров, в которые они были оценены, показалась ему слишком завышенной. Он предлагал за них 120 000 ливров.
После довольно долгого спора я подписал следующий контракт:
«Я, нижеподписавшийся Феликс Юсупов, согласен принять от господина Виденера сумму в 100 000 ливров в течение месяца с сегодняшнего дня, в уплату за принадлежащие мне два портрета Рембрандта, оставляя за собой право выкупить их у него 1 января 1924 года или в любое предшествовавшее число за ту же сумму с 8 % доплаты с даты их приобретения.»
Через несколько дней Виденер уехал в Соединенные Штаты, вновь пообещав мне выслать деньги сразу же по приезде в Филадельфию в обмен на картины.
Это было в начале июня. 12 августа Виденер известил меня, что вышлет условленную сумму при условии, что я подпишу второй контракт, обязывающий меня в случае, если я выкуплю картины до истечения срока платежа, не продавать их никому другому, но оставить у себя на срок в 10 лет.
Я был ошеломлен! Рассчитывая на слово Виденера, я счел возможным подписать чеки моих самых настойчивых кредиторов. Мне пришлось согласиться на его условия перед лицом своих обязательств. Взятый за горло, я был вынужден подписать новый контракт. Мне припомнилось, что Виденер в ходе наших переговоров не раз выражал казавшееся искренним сочувствие судьбе наших беженцев. Может быть, можно потянуть его за эту веревочку, чтобы заставить поколебаться в своих жестких условиях? Один из лучших адвокатов Лондона, господин Баркер, с которым я проконсультировался, заверил меня, что первый контракт остается в силе, и что если до истечения отсрочки я смогу собрать требуемую сумму, Виденер не сможет отказаться и должен будет вернуть мне картины. Он составил новый проект контракта, который я послал Виденеру, сопроводив его письмом, взывавшим к его совести:
«Моя несчастная страна потрясена беспрецедентной катастрофой. Миллионы моих соотечественников умирают с голода. Это основное соображение, заставляющее меня подписать присланный вами контракт. Я прошу вас еще раз пересмотреть условия и буду признателен, если вы найдете возможным изменить некоторые пункты. С момента, когда я поставил подпись на контракте, я полностью в вашей власти. Я надеюсь, что могу рассчитывать на ваше чувство справедливости и взываю к вашей совести»»
Это письмо осталось без ответа. Но не в моем характере так уж задумываться о будущем, что будет, то будет. В данный момент я выпутался из дел, это было главное. Я нисколько не сомневался, что это всего лишь начало тех трудностей, которые будут преследовать нас все годы изгнания.
Глава IV. 1921–1922 годы
Бестактность некоторых парижских кругов. – Миссис В.К. Вандербильт. – Новые предприятия. – Женитьба шурина Никиты. – Я нанимаю польского графа садовником. – Визит Бони де Кастеллане. – Субботы в Булони. – Леди Икс. – Алварский махараджа
Прежде я никогда не думал, что могу страдать от некоторой, так сказать, «популярности», связанной с моим именем. В Лондоне меня избавляла от этого британская сдержанность. Но во Франции мне стали досаждать взгляды, провожавшие меня, шепот, начинавшийся при моем появлении, демонстрация нескромного, даже нездорового, любопытства.
Еще более неприятным, чем это анонимное любопытство, было поведение некоторых лиц, не стеснявшихся задавать мне самые неуместные и нелепые вопросы. Не говоря уж о хозяйках домов, которые, в разгар обеда, куда они зазывали «на меня» множество приглашенных, не удерживались от восклицания: «Юсупов останется в памяти потомков со своим лицом архангела и обагренными кровью руками!»
Подобные случаи происходили нередко, и я совершенно утратил интерес к светским собраниям, пустота которых меня утомляла. Я все реже и реже посещал их, предпочитая общество тех, кого несчастье сделало более искренними, или богему, которая всегда была мне приятна.
Судьба наших эмигрантов по-прежнему находилась у меня на первом плане. Это была самая насущная проблема, решения которой я упорно искал, хотя она порой и казалась неразрешимой. По примеру того русского генерала, который шагал по площади Согласия, повторяя: «Что делать? Делать что?», я не соглашался на поражение.
Я поделился своими проблемами с другом юности, Уолтером Крайтоном, характер и суждения которого всегда уважал. С его помощью я свел знакомство с миссис В.К. Вандербильт.
Она была из тех американок, благодаря которым начинаешь уважать Америку. Миссис Вандербильт сразу прониклась нашими проблемами и обещала рассказать о них своим соотечественникам и попросить у них помощь. Мало того, с замечательным организаторским умением она предложила открыть бюро по трудоустройству эмигрантов. Три комнаты прекрасного особняка на улице Леру, где она жила, были приспособлены для этого.
Благодаря поддержке этой столь щедрой американки, и с неизменной помощью Уолтера Крайтона и князя Виктора Кочубея, новая организация оказала неоценимые услуги многочисленным эмигрантам, снабжая их работой.
Миссис Вандербильт была не единственной иностранкой, принимавшей участие в их судьбе. Благотворительная деятельность двух ее соотечественниц, княгини Буонкампаньи, получившей титул и фамилию от мужа-итальянца, и мисс Кловер, навсегда обеспечила им признательность русских, нашедших прибежище во Франции. Мисс Кловер, вернувшаяся в Париж после войны, остается до сих пор в числе наших лучших друзей. Щедрые дары англичанки мисс Дороти Паджет позволили открыть дом престарелых в Сен-Женевьев-де-Буа; управление им было поручено княжне Вере Мещерской. Потребность в подобном учреждении с годами все больше росла. Прелестная церковь была построена рядом с кладбищем, где покоились несчастные, которым уже не довелось увидеть снова свою родину.