Феликс Юсупов – В изгнании (страница 21)

– А ты, чертов сын, зачем явился со своей похоронной мордой! Что ты тут торчишь? Отправляйся на поиски!

Наконец, Вилли был обнаружен в Ницце, в маленьком семейном пансионе, где он прятался.

Биби немедленно потребовала свою машину и тут же помчалась на Лазурный берег. Она вернулась спустя несколько дней и вернула мужа в родной дом, присмиревшего и скорее мертвого, чем живого.

Глава X. 1927 год

Моя книга под огнем критики. – Меня обманом отправили в Испанию. – «Королева Ронды». Дружеский прием каталонцев. – Тревожные вести из Булони. – Я тайно перехожу границу. – Предательство и бегство моего поверенного. – Причины моего отъезда в Испанию. – Миссис Вандербильт спасает безнадежное положение. – Чета Хуби покупает дом в Булони. – Венский маг. – Фульк де Ларенти-Толозан

Вышла моя книга «Конец Распутина» и настроила против меня изрядную часть русской колонии. На меня обрушилась лавина писем с оскорблениями и угрозами – в большинстве анонимных, как и положено.

В чем я все-таки был виноват? В том, что правдиво рассказал об историческом факте, который слабо известен и ложно толкуется иностранцами, имеющими самое смутное представление о том, что же происходило в то время в России? Я говорил уже, почему я счел себя обязанным открыть эту страницу недавнего и такого мучительного прошлого. Я свидетельствую о том, что видел и слышал сам: «Мы не имеем права оставлять потомству мифы», – написал я в предисловии. Моя единственная цель, которую я преследовал, – развеять эти мифы, подкрепляющиеся лживыми и пристрастными историями, которые можно встретить в книгах, газетных статьях, театральных пьесах или фильмах.

Жестче всего мою книгу критиковали круги крайне правых. Вот уж никогда не думал, что «распутинщина» так прочно укрепилась во многих умах. Эти люди устраивали конференции, где часами разглагольствовали о том, что книга, написанная мною, скандальная, и что я оскорбил память императора и его семьи. В действительности же меня можно упрекнуть лишь в том, что я показал истинное лицо «святого старца».

Тем большее вознаграждение за критику и ругань я находил в отзывах, которые получал от других моих читателей, особенно от такого уважаемого и выдающегося человека, как митрополит Антоний, глава православной церкви в эмиграции. Его единственный упрек вовсе не касался того, что вменялось мне в вину другими:

«Мне мешает признать ваш труд превосходным только легкое подозрение в западном конституционализме, чуждом русскому уму, – написал он. – Напротив, ваша любовь к царю и России, как и к православной вере, вызывает самое горячее одобрение читателя.»

В разгар ожесточенной критики моей книги не заставили себя ждать и другие неприятности. Однажды вечером – или скорее уже ночью – ко мне явилась родственница жены, объяснявшая свой визит в столь неурочный час важностью вызвавшего его повода. Действительно, она уверяла, что получила поручение от министра внутренних дел предупредить меня, что я должен немедленно покинуть Францию. Это надо было сделать немедленно, чтобы избежать скандала, иначе мое имя окажется публично связанным с теми, кто был замешан в деле о фальшивых венгерских бумагах. Об этом деле в то время наперебой писали газеты. Министр, желая избавить от неприятностей императорскую семью, с которой, как он знал, я был в родстве, прислал к родственнице жены своего личного секретаря, чтобы она предупредила меня.

Я был ошеломлен! Тем временем, посетительница торопила меня с отъездом, пусть даже обвинение и несправедливо – в чем она имела доброту не сомневаться. У нее в сумочке были два заграничных паспорта – для меня и моего камердинера.

Ирина, не теряя хладнокровия, посоветовала мне пренебречь предупреждением, которое показалось ей подозрительным. Мне тоже так казалось, и сначала я решительно хотел отказаться покидать Париж. Но, принимая во внимание личность посетительницы, в добрых намерениях которой и желании избавить от неприятностей прежде всего семью Ирины нельзя было сомневаться, я решил уехать.

Ноябрь – не лучший месяц для посещения полуденных стран, солнце и жара идут им больше. Из-за холода и дождя Испания лишилась для меня своего очарования. Я нашел Мадрид просто ледяным, и говорили, что чем дальше к югу, тем ниже будет температура. Тем не менее, Гранада, вопреки погоде, произвела на меня самое отрадное впечатление. Но все же мне хотелось взглянуть еще раз на сады Альгамбры в более благоприятное время.

По дороге из Гранады в Барселону я остановился в Ронде, прелестном городке, где собирался провести ночь и следующее утро. Я пробыл там всего несколько часов, когда мне принесли приглашение на обед к герцогине Парсент. Это имя не было мне известно. Портье в отеле в ответ на мои вопросы сообщил, что эта дама – немка, давно живет в городе и славится своей благотворительностью. Ее даже зовут «королева Ронды». Администрации отеля было поручено извещать ее о проезжающих иностранцах, и она приглашала обедать тех, кто казался ей достойным интереса. «Еще одна оригиналка…» – подумал я, отправляясь к ней.

Я нашел совершенно очаровательную женщину, она приняла меня, как старого знакомого. Действительно, мы быстро нашли общих знакомых. Ее дом, «Casa del Rey Moro» («Дом короля мавров») воистину был мечтой и представлял собой счастливое сочетание испанского уклада с английским комфортом. Герцогиня предложила мне перенести мой багаж из отеля, если я предпочту провести ночь под ее крышей. Я принял ее предложение, не заставив себя просить дважды.

Появились еще гости, столь же незнакомые хозяйке, как и я сам несколько минут назад. Обед прошел тем не менее весело – по своему неожиданному характеру и по отсутствию всякого формализма. Остроумие, добродушие и юмор хозяйки превратили вечер в один из тех редких эпизодов, которые всегда приятно вспомнить.

На следующий день перед моим отъездом герцогиня показала мне школы, предприятия и мастерские, основанные ею. Я купил несколько вещиц на память о часах, проведенных в обществе любезной «королевы Ронды».

Устав от отелей второго сорта, где отвратительно кормили и где я умирал от холода, прибыв в Барселону, я, не колеблясь, остановился в «Рице». У меня оставалось совсем мало денег, но я не очень об этом беспокоился. Я полагался на провидение – и верность моего правила всегда подтверждалась дальнейшими событиями. Поэтому я верил, что и на этот раз все как-нибудь устроится.

В Барселоне я повидал многих знакомых испанцев, которых встречал в Париже. Они познакомили меня со своими друзьями, большинство которых жило за городом. Буквально за несколько дней я познакомился со всем городом и окрестностями. Каталонцы – люди любезные и гостеприимные. Нигде я не встречал более дружеского приема и симпатии, показавшейся мне самой искренней.

Я все еще находился в Барселоне, когда получил от Ирины несколько отчаянных посланий. С момента моего отъезда поведение Яковлева, моего поверенного в делах, казалось ей весьма подозрительным. Он все время просил ее подписать то, чего, как ей казалось, не надо было подписывать. Ее подозрения особенно усилились, когда он захотел заставить ее подписать документ о продаже всех наших оставшихся драгоценностей.

Дело было серьезное, и я – будь что будет – решил вернуться. Я предупредил Ирину о моем скором приезде и советовал ей впредь не подписывать никакие документы. Я отослал свой паспорт лицу, добывшему мне визы в Испанию, объяснил, зачем мне нужно вернуться, и попросил получить для меня визу в Бельгию, откуда я рассчитывал без труда вернуться в Париж. Мне ответили, что я должен оставаться там, где нахожусь. А о паспорте и визе даже не было и речи.

Один из барселонских друзей, с которым я поделился своими проблемами, предложил отвезти меня на своей машине и помочь перейти границу. Я оставил багаж в отеле под присмотром своего камердинера и в тот же вечер мы прибыли в маленькую горную деревушку Пучсерда. Когда настала ночь, по тропам, засыпанным снегом, проваливаясь по колено в сугробы, мы достигли границы, и я пересек ее без происшествий.

Светало, когда я пришел в Фон-Ромё, измотанный многочасовым переходом в горах, но столь очарованный красотой снега под солнцем, что забыл про усталость.

Прежде всего я позвонил Ирине и успокоил ее. Я попросил ее немедленно прислать ко мне Каталея со сменой одежды и уверил в скором своем приезде.

Когда прибыл Каталей, на нем лица не было. От него я узнал все, что произошло в мое отсутствие. Я был неплохо осведомлен о поведении Яковлева, но подозревал, что не он один был причиной обрушившихся неприятностей.

Ирина ждала меня на вокзале с одним из наших давних друзей Михаилом Горчаковым. Оба были мрачнее тучи. Они сказали, что при известии о моем приезде Яковлев скрылся, и невозможно найти его следы. А особа, отправившая меня в Испанию, отбыла в Америку.

Мне все же казалось, что Яковлев не прожженный проходимец, а лишь слабый, внушаемый человек. Когда спустя три года, охваченный угрызениями совести, он явился к нам умолять о прощении за причиненное им зло, то не открыл мне ничего нового, рассказав, что в этой печальной афере он являлся лишь простым орудием.

Ирина, удрученная столькими тревогами, ужасно похудела и была на грани нервного срыва. Меня терзало сознание собственной вины, я считал себя отчасти виноватым в случившемся. К тому же меня глубоко огорчало предательство человека, которому я всецело доверял. Это случалось не в первый и не в последний раз, но подозрительность не в моем характере и не в моих принципах. Она может несправедливо ранить честных людей, а прочих сделать более изощренными в их махинациях. Я априори доверяю людям и, несмотря на многие разочарования, остаюсь верен этому моему принципу.