Феликс Юсупов – В изгнании (страница 23)

– Итак, Феликс, вы не теряете времени в Париже! Посмотрите сначала, что о вас пишут.

Это был номер русскоязычной газеты «Дни» от 10 января 1928 года. Ее выпускал в Париже Александр Керенский, он же Аарон Кирбиц, разоблаченный всеми честными и здравомыслящими русскими.

В статье говорилось, что я полностью скомпрометирован безнравственными делами, дополненными финансовым скандалом, и что все это должно привести меня на каторгу, но она заменена приговором о высылке, и теперь я нахожусь в Базеле. На следующий день та же газета сообщала самые возмутительные подробности, уточняла сумму, которую я выплатил, чтобы замять дело, и наконец объявила о закрытии дома «Ирфе», оставлявшем без работы множество швей.

Поспешив вернуться в Париж, я разыскал известного адвоката господина де Моро-Жаффери и поручил ему свое дело. На следующий день десяток газет получили и опубликовали такую информацию:

«С некоторых пор в отношении князя Юсупова распускается беззастенчивая и одиозная клевета. Русский социалистический ежедневник, издаваемый в Париже господином Керенским, бывшим председателем русского временного правительства в 1917 году, стал эхом этих низких инсинуаций. Этот господин обязан немедленно поместить самое формальное опровержение своих измышлений, поскольку ни один из фактов, приводимых в его статьях, никогда не имел места.»

Тем не менее, эффект, на который были рассчитаны подобные публикации, был произведен. В русской колонии разразился большой скандал. Праздные языки пустились работать вовсю, обогащая и дополняя сплетнями статью газеты «Дни» и описывая сцены, достойные Великого Петрушки: по словам некоторых, я дошел до того, что съел свою жертву, которую предварительно расчленил и приказал приготовить!

Нашлись журналисты, которые по собственной инициативе встали на мою защиту. Брешко-Брешковский сделал это в русской газете «Последние новости» и в выражениях, негодование которых не исключало юмор. Я выиграл все процессы, возбужденные по этому делу и во Франции, и за границей, ибо клевета была опубликована повсюду, вплоть до японских газет. Я даже имел удовлетворение увидеть газету «Дни» запрещенной. Удовлетворение чисто платоническое, поскольку мои враги тем не менее добились моего разорения. Испуганные клеветническими статьями в прессе, мои кредиторы преследовали меня своими требованиями, а банки отказывали мне в любых кредитах. Но наиболее серьезным и мучительным для меня было то, что клевета, ставшая публичной, коснулась Ирины и ее родных. Мне так и не удалось узнать, кто был автором этих статей. Называли некоторые имена, но лишь предположительно, и профессиональные тайны мешали это проверить.

Параллельно с этой клеветнической кампанией я испытал атаки другого рода: по Парижу циркулировали векселя с моей подписью (у меня в руках их побывало множество, и должен признать, что моя подпись была подделана великолепно). Однажды меня препроводили в полицию префектуру, где сообщили, что некая американка обвиняет меня в краже ее бриллиантового браслета. Она встретила в дансинге субъекта, выдававшего себя за князя Юсупова. Они танцевали, развлекались, любили друг друга, затем расстались. Обнаружив вскоре, что «князь» забрал на память ее браслет, американка подала жалобу. Полиция нашла отель, где жил этот проходимец, и в регистрационном журнале отеля дату его приезда. Он записался там под моим именем, но к тому времени уже исчез.

Мари-Терез д’Юзес пригласила меня однажды для встречи с писателем, который утверждал, что встретил меня в клубе, пользующемся очень дурной славой. Сам он заглянул туда, так как собирал материал для своей книги о парижских нравах. Кто-то сказал ему, что среди посетителей находится князь Юсупов, он заинтересовался, и ему указали на первого же встречного. Но когда он увидел меня лично, то тут же признал, что его ввели в заблуждение.

Если бы понадобилось пересказать все истории подобного рода, им бы не было конца. В то время они случались со мной чуть ли не каждый день. Не имея сил бороться в одиночку со столь организованной кампанией, я снова обратился к господину де Моро-Жаффери. Он посоветовал направить министру внутренних дел письмо, которое тут же и продиктовал мне. Я описал действия особ, пускавшихся на всякие безобразия, используя мое имя, что могло вновь вызвать клеветническую кампанию. Клеветников я решил привлечь к суду. Как и следовало ожидать, мой протест остался без ответа. У французского правительства, по-видимому, были другие заботы.

В это трудное время мы узнали, кто из наших многочисленных знакомых были нам истинными друзьями. Мари-Терез д’Юзес еще раз продемонстрировала прямоту и независимость характера, заставив нас пообедать с ней в «Рице» под удивленными или ироничными взглядами окружающих. Опровержение, вмененное в обязанность газете «Дни», и последовавшие за ним санкции мало изменили положение, поскольку недаром говорится, что люди гораздо больше жаждут скандала, чем внимают голосу правды.

Генерал Врангель скончался 22 апреля 1928 года. Его смерть стала для нас огромным горем. Россия потеряла в нем великого человека и большого патриота, а я истинного друга. Какие долгие беседы вели мы с ним о будущем нашей бедной страны! Какие надежды мы разделяли! Доверяя прямоте его суждений и мудрости взглядов, я привык рассказывать ему о собственных заботах, и в особенно трудные для меня минуты его дружба всегда была мне поддержкой.

Этой весной, в отсутствие Ирины, уехавшей к матери в Англию, я отравился устрицами. Фульк, видя, что я пострадал довольно серьезно, огорчился больше разумного. Он вбил себе в голову, что отравление случилось не из-за устриц, но из-за преступных действий Педана, моего русского слуги, который решил меня отравить. Напрасно пытался я доказать ему абсурдность такого подозрения: он стоял на своем. В первый раз я заметил у этого очаровательного, но неуравновешенного мальчика одну из тех странностей, свидетельствующих о болезненности воображения, которые потом проявились более серьезным образом.

Супруги Ларенти собирались ехать в свой замок «Лак» («Озеро») близ Нарбонна и предложили мне присоединиться к ним, чтобы я поправил там здоровье. Я охотно принял приглашение, тем более что Ирина, погостив у матери во Фрогмор-коттедже, собиралась заехать к бабушке в Данию и рассчитывала вернуться лишь через несколько недель.

Я взял с собой Елену Трофимову и, вопреки печальным предостережениям Фулька, своего слугу Педана.

Домен «Озеро» принадлежал семье Фулька еще со времен Карла Великого. От старинного укрепленного замка теперь почти не осталось следов. Построенный при Людовике XIII, он являлся истинным шедевром вкуса и гармонии, но Фульк сам же и разрушил его в один из приступов сумасшествия.

Я жил в большой комнате с окнами на север. С этой стороны за бескрайними равнинами на многие километры тянулось соленое озеро, давшее название имению. Фульк показал мне потайную лестницу в глубине гардероба, которая вела в комнату хозяина. В подвале была маленькая и низкая комната, вроде кельи, где он иногда закрывался на много дней, приказав подавать себе пищу через отдушину.

В «Озере» я познакомился с сестрой хозяйки, графиней Аликс Депре-Биксио, прелестной, как и ее сестра, и такой же яркой блондинкой, какой яркой брюнеткой была Зизи. Вечером Елена Трофимова играла нам. Мы слушали музыку, растянувшись на больших диванах в китайской гостиной под загадочным взглядом золоченого бронзового Будды. Однажды я шутя сказал Фульку, что мне кажется, будто от этой статуи исходят пагубные флюиды. На следующий же день он приказал бросить ее в озеро. Также он позднее поступил с Гуань-Инь, прелестной китайской статуэткой, которой он особенно дорожил. Рыбаки обнаружили ее в сетях и принесли к нему, он опять бросил ее в озеро, откуда она вновь была выловлена. Когда эта очаровательная фигурка так чудесно вернулась к нему дважды, он поместил ее в шкатулку, окружил цветами, покрыл лепестками роз и, старательно закрыв крышку, произвел третье потопление, на этот раз ставшее окончательным. Порыв того же рода заставил его разрушить своими руками свое прекрасное жилище. Когда он взорвал замок динамитом, он велел построить из камней два павильона для себя и детей. Его сумасшедшая и трагическая жизнь плачевно окончилась в 1944 году под пулями: «Через десять минут меня расстреляют», – сообщало патетическое прощальное письмо, переданное мне после его смерти.

Жизнь Зизи не всегда была легкой рядом с этим безумцем, но она обладала ангельским терпением и обожала мужа, что ничуть не удивительно, поскольку на самом деле он был обворожителен, несмотря на все свои странности.

Я пробыл в «Озере» совсем недолго, когда письмо из Вены отозвало меня. Один из друзей писал, что венский банкир готов авансировать мне значительную сумму, чтобы поддержать наши предприятия в Париже, и что мое присутствие необходимо для устройства дела.

Оставляя Ларенти, я взял с них обещание приехать через месяц в Кальви, где я буду уже с Ириной. Прощаясь, Фульк еще раз посоветовал мне расстаться со слугой: он по-прежнему был убежден, что Педан хотел меня отравить!

Вена, которую я увидел, сильно изменилась по сравнению с довоенными временами. Тот прежний очаровательный, веселый и элегантный город, где жизнь казалась постоянным праздником, город оперетт Оффенбаха и вальсов Штрауса навсегда исчез.