Феликс Юсупов – В изгнании (страница 18)

Английские монархи время от времени навещали свою кузину, но чаще всех великая княгиня видела сестру короля принцессу Викторию. Она единственная из дочерей королевы Александры не вышла замуж, и ее жизнь была всецело посвящена матери. Добрая и веселая, она в заботах о других забывала о себе, и не любить ее было просто невозможно. Визиты принцессы Виктории всегда были радостью для обитателей Фрогмор-коттеджа и для заезжих гостей. Воспоминания об этом гостеприимном доме – одни из самых приятных в моей жизни.

Ценные предметы, в великом множестве поступавшие из России в результате разграбления большевиками богатых домов, постепенно заполняли европейские рынки. Некий лондонский ювелир, специалист по продаже краденых товаров из России, постоянно поставлял коллекционерам изделия Фаберже, знаменитого ювелира русского императорского двора, которого прозвали «Бенвенуто Челлини XIX века». Работы Фаберже отличались несравненной тонкостью и совершенством. Его звери, вырезанные из полудрагоценных камней, казались живыми; его эмали были уникальны. После переворота 1917 года магазины Фаберже в Москве и Петербурге были разграблены и разорены. От его былого великолепия осталось лишь небольшое бюро в Париже, которым руководил Евгений Фаберже, один из сыновей мастера-ювелира.

Среди коллекционеров подобных вещиц была одна дама, подруга моей тещи. Однажды она пригласила ее к завтраку, чтобы показать свое последнее приобретение: прелестный ларец из розового нефрита, крышка которого была инкрустирована бриллиантами и изумрудами, образовывавшими русские инициалы под императорской короной.

– Мне очень хочется узнать, что это за инициалы, – сказала она теще, – может быть, вы поможете их расшифровать?

– Это мои инициалы, – ответила великая княгиня, с первого же взгляда узнавшая эту чудесную вещицу, – этот ларец принадлежал мне.

– Ах, – воскликнула дама, – как интересно!

И вернула ларец на место в витрину.

Во время одного из наших приездов во Фрогмор-коттедж какое-то неотложное дело вызвало меня в Лондон и задержало там на несколько дней. Оказавшись однажды утром на Олд-Бонд-стрит, я, как часто делал это, когда проходил там, зашел на псарню, где когда-то купил своего Панча. Продавщица была все та же, и я редко упускал случай поздороваться с ней и обменяться несколькими словами. В тот день в одной из клеток сидел бульдог, так похожий на моего старого Панча, что я решил, будто у меня галлюцинация. Я его купил бы сразу, если бы не цена. Она явно превышала мои возможности. Загрустив не на шутку, я вышел из магазина и отправился к королю Мануэлю, куда был приглашен к завтраку. Король спросил о причине моего угрюмого вида, я ему рассказал о прекрасном, но недосягаемом бульдоге. На следующий день, когда я проснулся, мне подали письмо от короля Мануэля. Он писал, что счастлив подарить мне собаку, которую я так хотел. Письмо сопровождалось чеком на требуемую сумму.

Накинув плащ прямо на пижаму, я побежал на псарню, нисколько не заботясь о прохожих, которые оглядывались на меня и, несомненно, считали меня сбежавшим из сумасшедшего дома. Я был несказанно рад своему бульдогу, которого назвал Панчем в память первого.

Дела между тем шли плохо – мой кошелек был почти пуст. Однажды я прогуливался по Джермин-стрит с Панчем. Мы не завтракали и оба были очень голодны. Когда мы проходили мимо ресторана, я заметил меню, вывешенное на двери. Там значилось блюдо: «Пулярка по-юсуповски». «Вот это наш шанс», – сказал я Панчу, и мы вошли с самой благородной непринужденностью в ресторан, где метрдотель, на которого произвели сильное впечатление наши манеры, устроил нас на лучшем месте. Я потребовал «Пулярку по-юсуповски», лучшее вино и пирожное для Панча. Сумма более чем втрое превосходила то, что было в моем кармане. Я попросил позвать хозяина и показал ему мой паспорт. Он ахнул и схватил счет: «Я воспользовался вашим именем, князь, – сказал он. – Будьте добры, согласитесь сегодня быть моим гостем».

Я показал Панча королю Мануэлю, и он пришел в ужас: «Если бы только я мог предположить, что это такой урод, – воскликнул он, – я бы никогда не подарил его тебе!» Это точно: Панч был чудовищно уродлив, но в то же время являлся поистине ангелом доброты. Хотя он был огромен, и его свирепый вид наводил на всех страх, на свете не было более добродушной собаки. Ничто не могло испортить мягкости его характера, даже прием, оказанный ему в Булони нашими мопсами, разъяренными появлением этого чужака.

Я всегда питал слабость к мопсам, которых у нас было целое семейство, и поинтересовался, откуда они появились. Оказалось, что эта порода – одна из древнейших, поскольку они уже были известны за 700 лет до нашей эры. Происходят они из Китая, где выращивались специально для императорского дворца. Линии, образуемые морщинами на их мордах, означают по-китайски «принц». По природе они независимы, очень умны и исключительно верны в своих привязанностях. Говорят, один из мопсов умел петь, а какой-то даже умел говорить. В «Германской энциклопедии» 1720 года упоминается мопс, звавший хозяйку по имени. Автор книги об интимной жизни Наполеона рассказывает, как один из мопсов стал главной причиной развода Наполеона с Жозефиной. Его звали «Маленькая Фортуна», и он был любимцем императрицы. Показывая пальцем на мопса, спавшего в кресле, Наполеон сказал одному из своих генералов: «Видите этого господина, который здесь храпит? Это мой соперник. Он был хозяином постели Мадам, когда я на ней женился. Я хотел его прогнать, но Мадам сказала, что я должен спать в другом месте или делить постель с ним. Фаворит менее сговорчив, чем я: у меня на ногах есть тому доказательства».

Мопс, бывший с Марией-Антуанеттой в тюрьме, не хотел покинуть Консьержери после казни хозяйки. Его подобрала герцогиня Турзель, которой поручила его королева, отправляясь на эшафот.

Когда герцог Энгиенский был схвачен в Германии, его мопс последовал за ним через Рейн вплавь, его нашли на месте казни полумертвым от голода.

Глава IX. 1925–1927 годы

Кериоле. – Театральные постановки в Булони. – Празднование пасхи у русских изгнанников. – «Княжеские ночи». – Женитьба великого князя Дмитрия. – Фальшивая великая княжна Анастасия. – Сбитый с толку махараджа. – Музыкальное образование Хуби и ее щедрость. – В Брюсселе с четой Хуби. – Бегство Вилли

Всю юность я слышал разговоры о замке Кериоле близ Конкарно, принадлежавшем когда-то моей прабабке. Она завещала его департаменту Финистер. Тем не менее, дарственная содержала некоторые ограничения, сохранявшие права естественных наследников в случае, если ограничения не будут соблюдены. Они действительно не соблюдались, поэтому моя мать, прямая наследница бабки, могла заявить свои права на Кериоле. Адвокат, изучивший по ее просьбе в 1924 году этот вопрос, сообщил, что уже слишком поздно поднимать это дело, поскольку к этому времени департамент Финистер по праву давности аннулировал права естественных наследников.

Тем не менее, мне было любопытно ознакомиться с этим владением прабабки, купленным во время ее брака с графом Шово. Здесь при Второй империи она прожила много лет из своей романтической и полной событий жизни. Визит в Кериоле был поводом для путешествия в Бретань с четой Калашниковых, кузиной Зинаидой Сумароковой, ставшей теперь мадам Бригер, но жившей все еще у нас, и с Каталем, моим секретарем.

В этот раз нам повезло с погодой. Живописный порт Конкарно с возвышавшимися над ним стенами, которые в прошлом столетии перестроил Вобан, мерцал и переливался под безоблачным небом. Эта залитая солнцем Бретань совсем не походила на ту суровую страну, окутанную туманами, которую я готовился увидеть.

Должен сказать, что замок Кериоле мне не понравился. Вокруг него простирался великолепный парк, но сам он представлял собою большое и тяжелое строение, сооруженное больше ста лет назад на руинах старинного замка. Он был замечателен лишь своими размерами и уродством. Как будто декорация из папье-маше для съемок исторического фильма. Старый служитель провел нас внутрь, где располагался местный музей. Бретонские костюмы, головные уборы и мебель заменили старую меблировку, от которой осталось лишь несколько прекрасных деревянных панелей и великолепные ковры. Нам показали неизбежные «королевские покои», зал гвардии, другие многочисленные залы и часовню. Со странным чувством хозяина обходил я это владение, не принадлежавшее мне, где ничто не напоминало Россию. Комната графини Шово, как и ее мужа, сохранилась нетронутой. Там я увидел ее прекрасный портрет, который, как я мог судить, обладал удивительным сходством с оригиналом. Я заметил, что служитель смотрел то на портрет, то на меня: «Не из этой ли вы семьи?» – спросил он наконец. Он был очень рад узнать, что я – правнук старой хозяйки, поскольку в юности служил моей прабабке, и я был первым из ее рода, которого он видел после ее смерти. Он рассказал, как управляющий усадьбы продал мебель, презрев волю дарительницы. Это нарушение существенного условия завещания давало мне основание, считал он, заявить права наследника. Я мог лишь повторить ему то, что нам уже говорили раньше – возвращение владения невозможно.