Феликс Юсупов – В изгнании (страница 17)

Там готовилось к отправке судно на Корсику. Мы как раз успевали погрузить машину и сесть самим. Так мы отплыли на «Остров красоты».

Мы объехали его одним духом, а когда оказались в Кальви, наш восторг достиг апогея. В цитадели за ничтожную цену продавался дом. Даже не раздумывая, мы купили и его, и ферму в близлежащей деревне.

Корсиканцы сразу же нам понравились. Это умные, открытые, гостеприимные и на редкость порядочные люди. Если бы я повстречал «корсиканского разбойника» – теперь, несомненно, ставшего мифом, – я бы охотнее доверял ему, чем многим людям, которых знал в Париже, Лондоне или Нью-Йорке.

Все относились к нам с трогательным вниманием. Как-то раз мы при местных жителях выразили сожаление, что в саду фермы нет цветов, и на следующий год она уже вся утопала в цветах. В портовых кафе, куда мы часто ходили послушать песни рыбаков, последние неизменно угощали нас вином.

Корсиканка Реституде Орсини, прислуживавшая нам в Кальви, особенно растрогала нас. Узнав о наших денежных затруднениях, она тут же срочно приехала в Париж и привезла нам свои сбережения.

На другой год я приехал в Кальви один и некоторое время жил на ферме. Там я устроил ужин для рыбаков. На склоне дня я увидел караван машин, которые везли ко мне гостей и всю провизию: лангуст, козлят, разные фрукты и разнообразные напитки: вино, шампанское, коньяк, ликеры и прочее… Они даже привезли цветные фонари, которые развесили по ветвям. В одно мгновение мой сад обрел праздничный вид. Видя мое изумление и легкое беспокойство, они сочли нужным заверить меня: «Не волнуйтесь, мы вам не предъявим счета!»

В июне мои нью-йоркские адвокаты известили меня телеграммой, что я… проиграл процесс. Дурацкая история! А я-то считал, что выиграл его! Какие же махинации Виденера могли так повернуть дело?

Поскольку беда не приходит одна, я примерно в это же время узнал из газет, что большевики нашли драгоценности, которые я так старательно спрятал в подвалах московского дома. Я пожалел моего бедного Бужинского, несчастный умер под пытками, но отказался выдать тайник, который все равно был найден!

Никогда не надо считать себя побежденным, пока еще можно бороться. Но что толку биться о стенку? Я проиграл процесс и потерял московские драгоценности, стоившие целое состояние. Что еще делать в таком случае, как не покориться судьбе, стараться больше не думать об этом и отвлечься на какое-нибудь интересное занятие?

Мой бельгийский друг барон Эдмон де Зюилан предложил мне начать фарфоровое дело. Мы нашли помещение совсем близко от «Ирфе», на улице Ришпанс. Наш магазин мы назвали «Моноликс». Управлять им согласилась американка миссис Джинс, а художественную часть доверили русскому архитектору, человеку со вкусом и талантом, Николаю Исцеленнову. Он работал вместе с женой и ее сестрой.

Еще одно предложение я получил от мадам Токаревой, хозяйки ресторана «Мезонет» («Домик») на улице Мон-Табор; она предложила мне войти к ней в долю. Я уже занимался пошивом одежды и не счел невозможным стать одновременно еще и ресторатором. Я дал согласие и для начала занялся интерьером: раскрасил зал ресторана в веселый голубой и зеленый цвет, а небольшую комнату, находившуюся в конце зала, обил кретоном в цветочек и сделал из нее нечто вроде отдельного кабинета. Потом обновил кое-какую мебель и разместил безделушки и гравюры, не нашедшие себе места в Булони. Когда спустя несколько лет мое сотрудничество с мадам Токаревой стало невозможным, я захотел забрать мебель и принесенные мною вещи, но она позаботилась записать их в старые реестры инвентаря, и я так и не смог вернуть то, что мне принадлежало.

В «Домике» кухня, персонал, артисты – все было на сто процентов русским. Великолепные певцы Ахим-Хан, Назаренко и его жена Адорель привлекали сюда весь Париж. Иностранцы, жаждавшие экзотического колорита, находили в «Домике» ту обстановку, какую хотели видеть: икру, водку, самовары, гитары, кавказские танцы и славянское обаяние. Это был тот самый «славянский шарм», о котором в шутку говорили, что он придуман французами и используется русскими. Определение Тэффи, нашей известной юмористки, кажется мне более справедливым. Она говорила, что «славянский шарм – это: да – сегодня, нет – завтра и ни да, ни нет на третий день».

Затем с успехом открылись и наши новые рестораны. «Лидо», оформленный в венецианском стиле художником Шухаевым, тоже находился на улице Мон-Табор. Это был типичный ночной кабачок, роскошный и интернациональный, открывавшийся в то время, когда «Домик» закрывался. А еще – «Мой отдых» на улице Виктора Гюго, открытый позднее. «Мой отдых» был, как и «Домик», чисто русским заведением, но в сельском духе, с прилегавшим садом, придававшим ему вид сельского постоялого двора. Распорядителем я поставил туда Макарова, характер которого все более портился, что служило источником постоянных конфликтов в Булони. Мне очень нелегко было расстаться с человеком, в преданности которого я не сомневался, но мир в доме стоил этого!

Ободренные успехом наших предприятий, мы открыли отделение «Ирфе» в Туке под руководством жены князя Гавриила. Князь Гавриил, двоюродный брат Ирины, и его жена жили тогда с нами в Булони, и их присутствие, общение с ними было для нас радостью. Княгиня раньше была танцовщицей императорского балета. Исполненная остроумья и веселья, Нина обожала мужа и жила лишь для него. Благодаря уму и ловкости жены Гавриил смог избегнуть участи других членов своей семьи.

К тому времени открылись два новых отделения «Ирфе» – одно в Лондоне, на Беркли-стрит, другое в Берлине в доме Радзивиллов на Паризерплац. Директрисой в Лондоне была англичанка мисс Энсил, женщина умная, энергичная и властная. А отделение в Берлине находилось под руководством принцессы де Турн-и-Таксис. Я по-королевски наслаждался обществом этой изысканной и утонченной женщиной, которую близкие звали Тити. Находясь некоторое время в Берлине перед открытием отделения, я совершил в обществе принцессы турне по ночным кабачкам, где мы надеялись найти несколько хорошеньких девочек, способных служить нам манекенщицами. Мы не ошиблись, хорошеньких девочек было немало. Но когда Тити пригласила нескольких к нашему столу, эти очаровательные особы вблизи показались мне какими-то странными… Я поделился опасениями со своей спутницей, а она прыснула со смеху: «Не удивляйтесь, – сказала она, – все эти девочки – мальчики!» В тот вечер я испытал некоторое беспокойство по поводу предпочтений моей будущей директрисы… Тем не менее, перед открытием мы нашли манекенщиц, которые действительно были женщинами.

Мы сняли в Туке виллу, где веселой компанией проводили выходные. Вилла называлась «Грибы», и никогда еще название не казалось мне таким удачным. В жизни я не видывал такого сырого места. Но мы были еще молоды, и все служило нам поводом для шуток и развлечений.

Я воспользовался досугом, который обрел в Туке, чтобы пересмотреть груду бумаг, писем и документов, которые привез с собой. Мои адресные книги наводили на меня ужасную скуку. Постоянно вести адресную книгу – это тяжелая обязанность, которую люди еще осложняют нам своими браками, разводами, переездами и смертями. Для меня это было невыносимо, поскольку по мере того, как наши предприятия умножались, число адресов соответственно росло и росло. Более того, у меня еще был блокнот, поделенный на рубрики: персонал, поставщики, врачи, политические деятели, друзья, враги, мошенники и т. д. Случалось, что со временем люди меняли род занятий и вслед за этим рубрику: враги становились друзьями или чем-то вроде этого; политики – мошенниками, мошенники – поставщиками…

Я нашел среди своих бумаг несколько старых тетрадей, в которых записывал политические события последних лет нашей жизни в России. Ирина, которой я показал эти записи, нашла их довольно интересными и достойными перевода и публикации. Столько заблуждений и лжи было наговорено о тех днях. Так что я счел уместным представить мое личное свидетельство об этом времени. Тем более что был очевидцем и участником многих тогдашних событий.

Мой друг Эдмон де Зюилан помог мне составить из моих записок книгу, которая должна была выйти под интригующим заглавием «Конец Распутина». Долгие часы совместной работы позволили мне лучше узнать и оценить тонкий ум и благородство характера моего прекрасного друга Эдмона.

Родители моей жены в то время все еще жили во Фрогмор-коттедже, великолепном особняке, стоявшем в Виндзорском парке. Король Георг V предоставил его в распоряжение своей кузины и предложил ей пользоваться особняком всю жизнь.

Моя теща, неизменно радушная, собирала там многочисленных детей и внуков, с обычной добротой терпя беспорядок и шум, привносимые последними. Вскоре Фрогмор-коттедж не мог больше вмещать всю семью, и король добавил к нему крыло.

Среди русского персонала, сопровождавшего великую княгиню в изгнании, была некая старушка Белоусова, в России надзиравшая за дворцовыми прачками. Белоусовой было почти сто лет. Худая и сгорбленная, с большим орлиным носом, она была вылитая фея Карабос. Когда мы уезжали из России, и багаж нужно было свести к минимуму, Белоусова тем не менее нашла способ вывезти множество сундуков и ящиков с ненужным и дешевым старьем. На каждом она написала: «Бьется. Белоусова». Она знала несколько слов по-французски, которые использовала в торжественных случаях. Так, когда она встречала в парке короля Георга, она издалека делала множество реверансов, а если он подходил, почтительно говорила: «Mon sire» – Государь…