Феликс Юсупов – В изгнании (страница 10)

– Это тема, о которой давно уже все сказано, но о которой будут говорить до конца времен. Грань меж любовью и дружбой весьма трудно определить. Но о той ли, или о другой идет речь, совесть едина, и полная отдача себя должна лежать в основании всякого искреннего чувства. Мне всегда казалось безрассудным устанавливать законы в отношениях между людьми. С этой точки зрения я решительный эгоист.

Интерес, который я явно внушал махарадже, казался мне даже несколько пугающим, но и сам он тоже интриговал меня. Это взаимное любопытство послужило основой для особой приязни, изменчивой, но постоянно возобновлявшейся, которую многие годы, почти до самой смерти, испытывал ко мне этот угрюмый принц.

Я обнаружил, что он боялся собак. В первый раз он приехал обедать в Булонь и едва успел выйти из машины, как его тут же окружила целая банда наших мосек, кидавшихся на него с неистовым лаем, мешая войти в дом. В тот вечер ему не везло. К обеду подали телячью вырезку, к которой он не мог прикоснуться. Мы забыли, что брахманизм считает корову священным животным.

Когда же он сам приглашал к обеду, то всегда ел другое, чем гости; но если в их числе был я, мне подавали его блюда, а еще он всегда сажал меня на почетное место, какими бы ни были титулы других гостей.

Однажды моим соседом был один из его министров, величественный старец с белоснежной бородой. Он расспрашивал меня о происхождении моего рода, и я имел неосторожность сказать, что мы считаем пророка Али одним из наших родоначальников. Тут же старик поднялся и встал за моим креслом, где и остался стоять до конца трапезы. Я был столь же смущен, сколь изумлен. Махараджа, видя мое замешательство, объяснил, что его министр принадлежит к секте пророка Али, и что для последователей этой секты любой потомок пророка – непременно святой. Менее всего я ожидал производства в святые: никогда, уверяю, даже самые мои безумные притязания не доходили до этого!

Незадолго до своего отъезда махараджа пригласил меня на прощальный обед. В тот вечер мы были одни, и моему хозяину пришла фантазия нарядить меня индусским принцем. Он привел меня в комнату, где хранились его великолепные костюмы, и, распахнув шкафы, открыл моим изумленным взорам коллекцию костюмов из парчи, шитых золотом и серебром, или из великолепно вышитого шелка.

К тунике серебряного шитья, которую он попросил меня надеть, полагались панталоны из мягкого белого шелка и тюрбан, который он одним движением руки соорудил у меня на голове. Затем махараджа велел принести свои ларцы с драгоценностями. Привычный к подобной роскоши, я, тем не менее, был ослеплен великолепием этих бриллиантов и жемчуга. Особенно меня поразили изумруды – огромные и самые прекрасные, какие я когда-либо видел в своей жизни.

Мой хозяин укрепил на увенчавшем меня тюрбане бриллиантовый аграф и повесил мне на шею длинное колье из изумрудных кабошонов, соединенных жемчужными нитями.

Представ в таком виде перед высоким зеркалом, я невольно мысленно прикинул баснословную цену того, что в данный момент было на мне, и меня охватило желание немедленно сбежать со всем этим! Я представлял лица прохожих… и городской полиции!

Меня отвлек от этих размышлений голос махараджи:

– Если ваше сиятельство согласится поехать со мной в Индию, все эти сокровища будут принадлежать ему.

Решительно, это была «Тысяча и одна ночь»!

Я ответил, что высоко ценю любезность его предложения, но что, к большому сожалению, семейные обязанности и дела обязывают меня его отклонить.

Он не настаивал и молча смотрел на меня. Я думаю, что в тот момент он предстал мне таким, каким был на самом деле: гордый, деспотичный, взбалмошный сатрап, может, при случае и жестокий.

По возвращении в Индию он мне часто писал. Когда я открыл его первое письмо, первое же слово на верху страницы заставило меня подпрыгнуть. Это было название его штата: Раджпутана.

Глава V. 1922–1923 годы

Миссис Уильямс в Нейи. – Впечатление англичанина о довоенной России. – «Тетя Бишетт-Козочка». – Тягостный завтрак в «Рице». – Женитьба Федора. – Я получил предложение от Голливуда. – Затруднения с продажей наших драгоценностей. – Гюльбенкян одолжил мне деньги, чтобы выкупить «рембрандтов». – Отказ Виденера. – Отъезд в Америку

Моя давняя подруга миссис Уильямс жила в годы войны в Нейи на прелестной вилле, где я с удовольствием обнаружил убранство и атмосферу, похожие на те, что знал когда-то у нее в Англии. Сама она немного постарела, но оставалась все такой же забавной и веселой. Как всегда, она окружала себя молодыми людьми из всех стран мира и артистами – известными или стоявшими на пороге известности. Она сохранила для меня статьи, публиковавшиеся в английских журналах во время скандала, связанного с Распутиным. Некоторые из них принадлежали перу тех, кто знал меня во время моей жизни в Оксфорде. В статье под названием «Старинная Россия» один из моих однокашников, Сетон Гордон, рассказал о том, как он гостил в 1913 году у моих родителей в Петербурге. Привожу здесь выдержку из этого свидетельства британского подданного о довоенной России.

«По прибытии в Петербург меня проводили во дворец Юсуповых и представили родителям графа Эльстона. С тех пор прошло много лет, но воспоминание об этой встрече все еще очень живо. Княгиня Юсупова, наследница очень древнего татарского царского рода, была красивой и обаятельной, утонченной и элегантной. Ее муж, высокий атлет, отличался прекрасной осанкой и властными манерами высокопоставленного военного.

Юсуповский дворец славился своим гостеприимством. Почти каждый вечер там давались обеды на 30–40 персон. Блестящие мундиры, пышные платья, баснословные драгоценности мерцали под мягким светом люстр. Я отметил множество деликатесов на столах, выбор превосходных вин; но что поразило меня более всего, это беседы, звучавшие вокруг. Русские аристократы бегло говорили на многих языках и легко переходили с одного на другой, в зависимости от темы разговора: об искусстве они говорили по-итальянски, по-английски, если речь шла о спорте и т. д.

В Лондоне туриста, прогуливающегося по тротуару, всегда толкают торопливые прохожие. В Петербурге – во всяком случае в том 1913 году – ритм жизни был более спокойным. Люди прогуливались по улицам так же неторопливо, как сейчас это можно делать в деревне на Гебридах, и всякий мог свободно ходить там, где хотел. Я сказал «свободно», поскольку, когда сейчас говорят о деятельности тайной полиции в новой России, всегда найдется кто-нибудь, кто скажет с содроганием: «В России так было всегда». Я всегда возражаю против таких утверждений. Опираясь на собственный опыт, могу всех заверить, что я бродил всюду, где мне вздумается, чаще всего с фотографической камерой, в городе и в деревне, и никогда замечал подозрительных взглядов.

Много воды утекло под невскими мостами с того далекого 1913 года, когда я темным мартовским вечером приехал в Петербург. Сколько несчастных среди тех, кого я там встречал, исчезли в Революцию, потрясшую Россию до основания! Сколько других изгнаны с их родины, от любимого очага ненавистью и жестокой войной! Появилась новая Россия, о которой я ничего не знаю. Я скажу только следующее: в старой России я увидел людей, полных обаяния и благородства; несомненно, они любили развлечения, но всегда отличались добротой и великодушием.

Императора больше нет в живых; аристократия рассеяна по всем странам света. Тем не менее, любовь к родной земле по-прежнему пылает в сердцах этих изгнанников, великих князей или крестьян, и мысли их возвращаются сквозь время и пространство к родине, которую они никогда не увидят.»

Всякий раз, навещая в Риме моих родителей, мы все более убеждались, что нам пора забрать нашу дочь к себе. Маленькая Ирина росла и становилась капризной и своевольной. Как все бабушки и дедушки, мои родители были склонны ее баловать и постепенно утрачивали над ней всякий контроль. С каждым днем становилось очевиднее, что следует сменить атмосферу, в которой она росла. Разумеется, не обошлось и без драматических конфликтов. Мои родители привыкли считать маленькую Ирину собственным ребенком и не представляли себе, как будут жить без нее. Но поскольку у нас уже был свой дом, мы не видели больше необходимости оставлять дочку у них. Все могло бы уладиться, если бы мои родители согласились переехать в Булонь. Но они упорно отказывались от богемной атмосферы, где чувствовали бы себя чужими, и предпочитали оставаться в Риме.

Они жили у княгини Радзивилл, дальней родственницы матери. Несмотря на чрезвычайную полноту, «тетя Бишетт», «Козочка», как мы все ее звали, была воплощением грации, ума и тонкости чувств. В Риме она пользовалась всеобщей любовью и славилась своим гостеприимством. У нее был хороший повар, и она по-королевски встречала гостей. Князья церкви, политики, знатные иностранцы, все посещавшие Рим интересные люди бывали у нее. Острота ума и чувство юмора княгини были неподражаемы и неиссякаемы. Однажды она явилась с визитом к Муссолини и так его разговорила, что дуче, аудиенции которого никогда не длились больше десяти минут, удерживал ее более двух часов. Она провела бурную молодость и не боялась ее вспоминать: «Сейчас, – шутила она, – я сплю только со своим животом.»