Феликс Юсупов – Перед изгнанием. 1887-1919 (страница 54)

Подобные предложения основывались на трагическом недоразумении. Тому, кто уничтожил Распутина для спасения династии, предлагали выступить в роли узурпатора!

Между тем, меня беспокоила судьба Дмитрия, заболевшего в Тегеране и тяжело переживавшего разлуку с родиной.

Глава XXVI

Эмиграция в Крым. – Обыск в Ай-Тодоре. – Свидание Ирины с Керенским. – Революционные дни в Санкт-Петербурге. – Императорская семья увезена в Сибирь. – Последний визит к великой княгине Елизавете. – Таинственные ангелы-хранители. – Революционные сцены в Крыму. – Арест родных Ирины в Дюльбере. – Задорожный. – Освобождение заложников. – Краткий период эйфории. – Слухи об убийстве государя и государыни. – Предсказания ялтинской монахини

Жизнь в Петербурге день ото дня становилась все более гнетущей. Революционные идеи будоражили все головы. Они были распространены даже среди зажиточных классов и среди тех, кто считал себя консерватором, В статье под названием «Революция и интеллигенция» русский писатель Розанов[172], сохранивший независимость мысли, описал смущение либералов перед победой Советов: «Присутствуя с величайшим удовольствием на революционном спектакле, интеллигенты желают забрать в гардеробе свои меховые пальто и вернуться в свои уютные дома, но шубы украдены, а дома сожжены».

Весной 1917 года многие покинули Петербург, ища убежища в своих крымских имениях. Великая княгиня Ксения и трое ее старших сыновей, мои родители, Ирина и я последовали общему движению. В то время революционная волна не достигла еще юга России, и Крым был относительно безопасен.

Мои юные шурья, жившие в Ай-Тодоре, рассказывали, что при известии о революции русские, жившие в двух соседних деревнях, пришли, распевая «Марсельезу» и размахивая красными знаменами, поздравить их со сменой режима. Г-н Никиль, их швейцарец-воспитатель, собрал всех детей и их гувернанток перед балконом, откуда выступил с речью. Моя страна, сказал он, республика уже триста лет, и там все счастливы; он желает такого же счастья русскому народу. Бурные приветствия встретили эту речь. Бедные дети, крайне смущенные, не знали, какую сторону принять. Все кончилось мирно, и манифестанты ушли, как и пришли, с пением «Марсельезы».

Вдовствующая императрица с моим тестем и своей младшей дочерью, великой княгиней Ольгой Александровной и ее мужем, полковником Куликовским[173], тоже приехала в Ай-Тодор.

После ареста императора императрица Мария, не желая совсем удаляться от сына, упорно отказывалась уезжать из Киева. По счастью, посланник правительства объявил находившимся в городе членам императорской семьи приказ покинуть Киев. Местный Совет согласился на эту меру, и отъезд был тотчас решен.

Было нелегко принудить к этому императрицу.

Жизнь в Крыму текла мирно до мая. Тем временем, поскольку наше пребывание там угрожало затянуться, я счел нужным поехать посмотреть, что стало с нашим домом на Мойке и госпиталем, устроенном у нас на Литейном. Итак, поехав в Петербург с шурином Федором, захотевшим меня сопровождать, я воспользовался этим путешествием, чтобы забрать две картины Рембрандта, одни из лучших портретов нашей галереи: «Человек в большой шляпе» и «Женщина с веером». Вынув их из рам, я свернул полотна в рулон для удобства перевозки.

Наше возвращение в Крым проходило в самых неприятных условиях. Толпа солдат, демобилизовавшихся собственной властью, вместе с оружием наполняла поезд. На крышах их было не меньше, чем внутри. Вагон третьего класса ломился под их тяжестью. Все были более или менее пьяны, многие попадали в пути. Чем дальше мы продвигались к югу, тем больше поезд наполнялся многочисленными штатскими, ехавшими искать убежища в Крыму. Мы были ввосьмером, в том числе старуха и двое детей, набиты, как сельди, в купе полуразвалившегося вагона.

Мы везли с собой мальчика лет пятнадцати, явившегося на Мойку за несколько часов до нашего отъезда. Не знаю (учитывая то, что я его никогда не видел прежде), как в поисках средств существования он прибился к нам. Он все время был рядом, одетый по-военному и вооруженный револьвером. Такой юный, он, видимо, уже получил крещение огнем и даже храбро сражался, судя по Георгиевскому кресту на его потрепанной форме. Судьба этого юного героя показалась нам интересной.

Не имея возможности за недостатком времени заняться его устройством в Петербурге, я предложил увезти его в Крым и там подыскать что-либо. Досадный порыв! Маленький и хрупкий, он не занимал бы много места, если бы сидел смирно. Но он не переставал двигаться, прыгая, как молодая обезьяна, или вылезал через окно и взбирался на крышу, откуда принимался стрелять из револьвера. Вернувшись тем же путем, он опять начинал вертеться. У нас было несколько минут передышки, когда он устроился спать в сетке. Мы тоже начинали задремывать, когда нас разбудил треск подозрительного происхождения. Наш юный лихач решительно потерял всякий стыд.

В Симферополе он затерялся в толпе, и мы его больше не видали.

Одновременно с нами приехала знаменитая Брешковская, прозванная «бабушкой русской революции», ехавшая в Крым отдохнуть от трудностей сибирского заключения. Она ехала в императорском поезде, и Керенский предоставил в ее распоряжение Ливадийский дворец. Город Ялта, весь увешанный красными тряпками, устроил этой старой мегере чудовищный по нелепости прием. Про нее ходили самые смешные истории.

Общая молва считала ее родной дочерью Наполеона и московской купчихи. Когда она шла по вокзалу, толпа приветствовала ее криками «Да здравствует Наполеон!»

Пока мы были в Петербурге, первая тревога потрясла мирную жизнь обитателей Ай-Тодора.

Однажды утром тесть, проснувшись, увидал у своего лба револьверное дуло. Банда матросов, присланная Севастопольским Советом с приказом об обыске, ворвалась в дом. У великого князя потребовали ключ от его бюро и оружие. Пожилая императрица должна была подняться и дать обшарить свою постель. Стоя за ширмой, она видела, не имея возможности возразить, как главарь банды забирал ее бумаги и личную переписку, как это проделал уже у тестя. Он унес даже старую Библию, бывшую всегда с ней с тех пор, как она покинула Данию, чтобы стать женой царя Александра III. Обыск длился все утро. Из оружия нашлись лишь два десятка старых ружей «Винчестер» с бывшей яхты тестя, о существовании которых совершенно забыли. После полудня офицер, командовавший экспедицией, человек крайне нахальный и неприятный, явился известить великого князя, что он должен арестовать императрицу, которую называл «Мария Федоровна». Он утверждал, что она оскорбляет Временное правительство. Тесть с трудом его утихомирил, указав, что не следует запускать матросов в комнату к пожилой даме, тем более в 5 часов утра, и вполне естественно, что она сочла это возмутительным.

Сей любезный персонаж при большевиках занимал высокие должности и в конце концов был расстрелян.

Обыск в Ай-Тодоре был лишним доказательством слабости Временного правительства, поскольку это Петербургский Совет по фантастическим доносам о контрреволюционной деятельности семьи моей жены настоял на нем.

Узнав, что произошло у родителей, Ирина прибежала туда, но не смогла пройти в усадьбу: все выходы охранялись вплоть до маленьких тропинок, известных одним местным жителям. Только после ухода банды она смогла увидеться с близкими.

Начиная с этого дня, обитатели Ай-Тодора подвергались всяческим притеснениям. Стража состояла из двадцати пяти солдат и матросов, крайне наглых и грубых. Сопровождавший их комиссар установил режим, применяемый к заключенным. После списка запретов следовал список тех, кого разрешалось принимать: Ирину, меня, учителей молодых людей, доктора и поставщика продуктов. Время от времени и без всякого объяснения запрещалось принимать кого бы то ни было. Потом, также без объяснений, запрет снимался.

Когда Ирина рассказала мне все, что произошло в мое отсутствие, мы решили с общего согласия, что она поедет к Керенскому и будет просить принять ее. Мы отправились в Петербург. Но лишь через месяц Ирина смогла добиться приема главы Временного правительства.

Войдя в Зимний дворец, она нашла там несколько старых служителей, выразивших ей трогательную радость. Проведенная в бывший рабочий кабинет Александра II, она вскоре дождалась Керенского, очень вежливого и даже немного смущенного. Поскольку он пригласил посетительницу сесть, она непринужденно устроилась в кресле своего предка, заставив главу правительства занять место, предназначенное для посетителей. Как только Керенский понял, о чем идет речь, он попытался объяснить, что это дело не в его компетенции. Но Ирина, несмотря на его замечание, продолжала рассказ, ни в чем его не извиняя. Наконец, она должна была удовольствоваться обещанием сделать все, что он может, и навсегда покинула дворец предков, в последний раз приветствуемая старыми слугами.

Вопреки событиям и общему беспокойству, собрания были частыми. Каковы бы ни были обстоятельства, особенно в молодости, веселость и жизнерадостность никогда не теряют своих прав. Таким образом устраивались небольшие музыкальные вечера почти ежедневно, то на Мойке, то у того или другого из друзей, оставшихся в Петербурге. Мы даже провели вечер в Царском Селе у великого князя Павла Александровича. После обеда две его дочери, Ирина и Наталья, с большим талантом сыграли французскую пьесу своего брата Владимира, написанную для них. Великий князь Николай Михайлович подолгу просиживал у нас, не переставая обрушиваться на всё и всех.