Феликс Юсупов – Перед изгнанием. 1887-1919 (страница 44)

– «Зеленые» живут в Швеции. Ты с ними познакомишься, – сказал он мне.

– А в России, – спросил я, – тоже есть «зеленые»?

– Нет, есть только «зелененькие», их друзья и наши. Это умные люди.

Несколько дней спустя, когда я еще был погружен в свои размышления, мадемуазель Г. позвонила мне и сказала, что «старец» снова зовет меня с собой к цыганам. Под предлогом экзаменов в Пажеском корпусе я отклонил приглашение и ответил, что если Григорий Ефимович хочет меня видеть, то приду к нему пить чай.

Я отправился туда на следующий день. Он был особенно любезен. Я напомнил ему о его обещании меня вылечить.

– Увидишь, – сказал он, – достаточно несколько дней. Но выпьем сначала чаю, потом перейдем в мой кабинет, где нас никто не побеспокоит. Я помолюсь Богу и сниму болезнь с твоего тела. Только слушайся меня, милый, и ты увидишь, что все будет хорошо.

После чаю Распутин впервые впустил меня в свой рабочий кабинет, маленькую комнатку с кожаным диваном, несколькими креслами и большим письменным столом, заваленным бумагами.

«Старец» велел мне лечь на диван. Затем, внимательно глядя на меня, он тихонько провел рукой по моей груди, шее и голове. Потом опустился на колени, положив руки мне на лоб, и пробормотал молитву. Его лицо было так близко к моему, что я видел лишь глаза. В таком положении он оставался довольно долго, потом резким движением поднялся и стал делать надо мной пассы.

Гипнотическая власть Распутина была безграничной. Я чувствовал входящую в меня силу, теплым потоком охватывающую все мое существо. В то же время меня охватило оцепенение; мое тело онемело. Я пытался говорить, но язык не повиновался, и я понемногу сползал в полусон, как будто мне дали сильный наркотик. Только глаза Распутина сверкали передо мной; два фосфоресцирующих луча, создававших большой освещенный круг, то приближавшийся, то удалявшийся от меня.

Я слышал голос «старца», но не мог понять, что он говорит, и, оставаясь в этом положении, не в силах был ни вскрикнуть, ни пошевелиться. Одна лишь мысль была свободна, и я понимал, что попадаю постепенно под власть этого загадочного и огромного человека. Затем я почувствовал проснувшуюся во мне волю сопротивляться гипнозу. Эта сила, увеличиваясь, окружила меня, как невидимая броня. Было ощущение беспощадной борьбы между нами: его личностью и моей. Я понял, что помешал ему полностью овладеть моей волей. Но я напрасно пытался пошевелиться: надо было ждать, чтобы он приказал мне встать.

Вскоре я ясно различил его силуэт, лицо и глаза. Ужасный световой круг пропал совершенно.

– Хватит на этот раз, милый, – сказал Распутин.

Внимательно наблюдая, он был тем не менее далек от подозрения, что захватил лишь часть моих чувств, и не заметил моего сопротивления гипнозу. Удовлетворенная улыбка осветила его лицо, и уверенный тон выдавал убежденность, что теперь я буду у него в руках.

Он резко потянул меня за руки. Я поднялся и сел. Голова кружилась. Чувствовалась слабость во всем теле. Делая над собой усилие, я встал и сделал несколько шагов. Ноги были как парализованные и не повиновались мне.

Распутин продолжал изучать каждое мое движение.

– Это божья милость, сказал он наконец, – ты скоро увидишь, как хорошо будешь себя чувствовать.

Когда я прощался с ним, он взял с меня обещание вскоре прийти к нему снова.

После этого гипнотического сеанса я ходил к Распутину очень часто. «Лечение» продолжалось, и доверие «старца» ко мне все росло.

– Ты, милый, человек действительно очень сообразительный, – сказал он мне однажды. – Ты все понимаешь с полуслова. Если захочешь, я тебя сделаю министром.

Это предложение меня смутило. Я знал, что он с легкостью мог исполнить любые свои фантазии, и представил себе смешной скандал, который могла бы вызвать протекция такого человека по отношению ко мне. Я ответил смеясь:

– Я к вашим услугам, но прошу вас, никогда не думайте сделать меня министром.

– Почему ты смеешься? Может, ты думаешь, что я не могу сделать то, о чем говорю? Я могу все. Я делаю, что хочу, и все мне повинуются. Вот увидишь, ты будешь министром.

Он говорил с уверенностью, которая меня серьезно обеспокоила. Я уже представлял себе всеобщее изумление в день, когда газеты объявят об этом назначении.

– Ради Бога, Григорий Ефимович, не делайте этого. Какой из меня министр?. И потом, зачем? Гораздо лучше, если я вам буду помогать негласно.

– Возможно, ты прав, – ответил Распутин. – Пусть будет, как ты хочешь.

Потом он добавил:

– Вот видишь, не всякий рассуждает, как ты. Большинство из тех, кто ко мне приходит, говорят: «Устрой мне то, устрой мне это». Всякий чего-нибудь хочет.

– И как вы разделываетесь с этими просителями?

– Я их отправляю к министру или какому другому влиятельному лицу со своей запиской. Иногда я их посылаю прямо в Царское… Так я раздаю посты.

– И министры вас слушаются?

– Все! – воскликнул Распутин. – Все обязаны мне за свои должности. Как они могут меня не слушаться? Они прекрасно знают, что если не будут послушны, то плохо кончат… Все меня боятся, все без исключения, – подтвердил он после минутного молчания. – Мне достаточно, чтобы настоять на своем, сильно ударить кулаком по столу. Именно так с вами, аристократами, надо обходиться. Вы завидуете, что я в смазных сапогах по царским хоромам хожу. Вы все больно гордые, а это, милый, грех. Если хочешь быть угодным Богу, прежде всего истреби свою гордыню. Распутин цинично рассмеялся. Он был под хмельком и настроен на откровенность. Он сообщил мне средства, которыми обуздывает гордость:

– Вот, милый, – сказал он, глядя на меня со странной улыбкой, – женщины: это хуже, чем мужчины, с них и надо начинать. Да, вот как я поступаю, когда отвожу всех этих дам в баню. Я им говорю: «Сначала разденьтесь и вымойте мужика». Если они ломаются, я их быстро… и гордость, милый, у них проходит.

Я, ошарашенный, молча слушал следовавший затем гнусный рассказ, подробности которого невозможно изложить. Я боялся его прервать. Говоря, он опустошал стакан за стаканом.

– А почему ты не пьешь? Ты что, боишься вина? Может быть, оно лучшее из лекарств и все излечивает без ваших пилюль. Это Богом данное средство для усиления души и тела. Так я черпаю ту безграничную силу, какой наградил меня Господь. Между прочим, знаешь Бадмаева? Вот настоящий доктор, который умеет сам готовить все свои лекарства. А Боткин и Деревенко[158] ничего в этом не понимают. Травы, которые использует Бадмаев, – это от самой природы; их берут в лесу, в полях, в горах… Это Бог их взрастил, поэтому в них есть божественная сила.

– Скажите, Григорий Ефимович, – спросил я со страхом, – не принимают ли государь и наследник эти травы?

– Ну, конечно, Она сама и Аннушка[159] об этом заботятся. Они только боятся, как бы Боткин не узнал. Я им все время повторяю: если кто-нибудь из ваших врачей узнает про мои средства, то это страшно повредит больному. Так что они действуют осторожно.

– Какие же средства вы предписываете императору и цесаревичу?

– Они самые разные, милый. Ему дают чай, который приносит милость Божию. Мир царит в его сердце, и все кажется добрым и веселым. Впрочем, – прибавил Распутин, – какой он царь? Это Божье дитя. Ты еще увидишь, как мы все устроим. Все пойдет на лад.

– Что вы хотите сказать, Григорий Ефимович, что пойдет на лад?

– Очень ты любопытен, все хочешь знать… В свое время узнаешь.

Я еще не видел Распутина таким общительным. Видимо, вино развязывало ему язык. Не хотелось терять этой возможности узнать как можно подробнее о затеянных интригах. Я предложил ему еще выпить со мной. Мы долго молча наполняли бокалы. Распутин выпивал свой махом, тогда как я только притворялся, что пью. Опустошив бутыль очень крепкой мадеры, он, шатаясь, направился к буфету за другой. Я вновь наполнил его бокал, налив себе немного, и возобновил прерванный разговор.

– Помните, Григорий Ефимович, вы однажды сказали, что хотите иметь меня союзником? Я охотно соглашаюсь вам помогать, но для этого надо, чтобы вы мне разъяснили свои планы. Вы сказали, что будет много перемен, но когда это произойдет? И почему вы мне об этом не говорите?

Распутин посмотрел на меня внимательно, потом полуприкрыл глаза и сказал после нескольких минут задумчивости:

– Вот что произойдет, милый: хватит этой войны, хватит кровопролития. Пора положить конец жертвам. Что, немцы не братья ли нам? Господь сказал: «Возлюби врага, как родного брата…» Поэтому война должна скоро кончиться. Он все время сопротивляется. Она тоже не желает ничего слышать. Несомненно, кто-то дает им худые советы, но что с того? Если я что прикажу, они должны будут исполнить мою волю. Но сейчас еще рано, не все готово.

Когда мы покончим с этим делом, объявим Александру регентшей до совершеннолетия ее сына. А Его отправим отдыхать в Ливадию. Он будет счастлив. Он так устал, что нуждается в отдыхе. Там, в Ливадии, со своими цветами, он будет ближе к Богу. У него на совести достаточно грехов, чтобы их замаливать. Всю жизнь молиться, и то мало, чтобы простить ему эту войну. Царица – государыня мудрая, это вторая Екатерина. Она уже руководит делами в последнее время. И увидишь, чем больше она будет это делать, тем будет лучше. Она пообещала прежде всего отослать этих болтунов из Думы. Пусть убираются к дьяволу! Видишь, они же хотят восстать против помазанника Божьего.