Феликс Юсупов – Перед изгнанием. 1887-1919 (страница 46)

– Ну, уж не мудри, милый. Коли так сделали, значит, надо было, и сделали правильно.

Распутин встал и начал ходить из угла в угол, бормоча. Вдруг он остановился, быстро подошел ко мне и схватил меня за руку.

В его глазах появилось какое-то странное выражение.

– Поехали со мной к цыганам, – сказал он. – Если поедешь – я тебе расскажу все, до капельки.

Я согласился, но в этот момент зазвонил телефон. Распутина звали в Царское Село. Воспользовавшись его огорчением, что он не может ехать со мной к цыганам, я пригласил его провести один из ближайших вечеров на Мойке.

Он давно хотел познакомиться с моей женой. Думая, что она в Петербурге, и полагая, что мои родители в Крыму, он согласился отправиться ко мне. На самом деле Ирина тоже была в Крыму, но я считал, что Распутин охотнее согласится на мое приглашение, если будет надеяться ее встретить.

Дмитрий и Пуришкевич возвращались с фронта через несколько дней, и было решено, что я приглашу Распутина на Мойку вечером 29 декабря[162].

Он согласился с условием, что я сам приеду за ним и привезу его к себе. При том он просил меня подняться по черной лестнице и сказал, что предупредит дворника о том, что в полночь к нему приедет друг.

Я с удивлением и ужасом отметил, с какой простотой он согласился на все и сам устранил все затруднения.

Глава ХХIII

Подвалы Мойки. – Ночь 29 декабря

Итак, оставшись один в Петербурге, я жил со свояками во дворце великого князя Александра. Значительная часть дня 29 декабря была занята подготовкой к экзаменам, назначенным на завтра. Я использовал первую же свободную минуту, чтобы отправиться к себе на Мойку и сделать последние приготовления.

Я решил принять Распутина в помещении, которое только что было оборудовано в подвале. Арки разделяли его на две части, большая служила столовой, из другой выходила винтовая лестница, о которой говорилось выше, поднимавшаяся в мои комнаты на первом этаже; на половине дороги была дверь, выходившая во двор. Этот зал, с низким сводчатым потолком, освещался лишь двумя маленькими окнами, выходившими на уровне земли на набережную Мойки. Стены были из серого камня, пол гранитный. Чтобы не возбудить подозрений у Распутина, который мог удивиться приему в чем-то вроде голого погреба, надо было, чтобы он был обставлен и казался жилым.

Придя, я нашел рабочих, занятых расстилкой ковров и подвешиванием портьер. Три большие красные вазы китайского фарфора уже украшали ниши в стене. Из кладовых принесли выбранные мною предметы: старинные стулья резного дерева, обитые почерневшей от времени кожей, массивные дубовые кресла с высокими спинками, маленькие столики, покрытые цветной материей, кубки из слоновой кости и множество других предметов художественной работы. Я до сих пор вижу во всех подробностях убранство этой комнаты и, особенно, шкаф эбенового дерева с инкрустациями, содержавший целый лабиринт маленьких стекол, бронзовых колонок и потайных ящичков. На этом шкафу стояло распятие из горного хрусталя и гравированного серебра великолепной итальянской работы XVI века.

Большой камин из красного гранита был украшен золочеными чашами, старинными майоликовыми блюдами и скульптурной группой из слоновой кости. На полу расстелили большой персидский ковер, а в углу, перед шкафом с лабиринтом, шкуру огромного белого медведя.

В середине комнаты стоял стол, за которым Распутин должен был выпить свою последнюю чашку чая.

Наш мажордом Григорий Бужинский и мой лакей Иван помогали мне расставлять мебель. Я поручил им приготовить чай на шесть персон, купить бисквиты и пирожные и принести вина из погреба, сказав, что жду гостей к 11 часам вечера и что они могут уйти в комнату для прислуги, пока я их не позову.

Все было в порядке, я поднялся в свои комнаты, где полковник Фогель ждал меня для последних занятий перед завтрашним экзаменом. Мы закончили занятия к шести часам вечера. Прежде чем отправиться обедать со свояками к великому князю Александру, я вошел в Казанский собор. Погрузившись в молитву, я забыл о времени. Выйдя из собора, где, как я думал, пробыл несколько минут, я не очень удивился, обнаружив, что провел там около двух часов. Испытывая странное чувство легкости, хорошего самочувствия, почти счастья, я поспешил ко дворцу тестя, где пообедал перед возвращением на Мойку.

К одиннадцати часам в новом помещении все было готово. Комфортабельно обставленный и освещенный, этот подземный зал утратил свой мрачный вид.

Самовар уже дымился на столе среди тарелок с пирожными и сластями, особенно нравившимися Распутину. Блюдо, полное бутылок и бокалов, стояло на одном из сервантов, старинные фонари с цветными стеклами освещали сверху комнату, тяжелые красные портьеры были опущены. В гранитном камине потрескивали дрова, и пламя отбрасывало отблески на стены. Казалось, что ты отделен от всего остального мира и, что бы ни произошло, события этой ночи останутся навсегда погребены в тиши этих толстых каменных стен.

Звонок оповестил меня о приходе великого князя Дмитрия Павловича и остальных друзей. Я провел их в столовую. Они несколько минут молча рассматривали место, где Распутин должен был найти смерть.

Из шкафа с лабиринтом я достал коробку с ядом и поставил ее на стол с пирожными. Доктор Лазоверт надел свои резиновые перчатки, взял крупицы цианистого калия и растолок их в пудру. Потом, приподнимая верх пирожных, он посыпал их нижние части дозой яда, достаточной, по его мнению, чтобы вызвать немедленную смерть множества людей. Давящая тишина царила в зале. Мы все с волнением следили за движениями доктора. Оставалось положить цианистый калий в бокалы. Решили сделать это в последний момент, чтобы он не выдохся и не потерял силы. Надо было создать видимость, что наш ужин уже заканчивается, поскольку я предупредил Распутина, что у нас будут гости. А я, пока мои друзья поднимутся курить в мой кабинет‚ останусь один внизу, и мы с ним устроимся в подвальной комнате. Все было приведено в небольшой беспорядок: стулья отодвинуты, чай разлит в чашки. Условились, что Дмитрий, Пуришкевич и Сухотин, когда я уеду за «старцем», уйдут на первый этаж и заведут граммофон, выбирая веселые арии. Я думал, что это поддержит хорошее настроение Распутина и отдалит от него все подозрения.

Окончив приготовления, я накинул шубу и натянул до ушей меховую шапку, совершенно скрывавшую мое лицо. Доктор Лазоверт, переодевшись в костюм шофера, запустил мотор, и мы сели в машину, ждавшую во дворе перед задним крыльцом. Когда мы доехали до Распутина, мне пришлось договариваться с дворником, не решавшимся меня впустить. Как мне было рекомендовано, я пошел по черной лестнице, она не была освещена; я поднимался на ощупь и с большим трудом нашел дверь квартиры «старца».

– Кто там? – закричал он из-за двери.

Я вздрогнул.

– Григорий Ефимович, – ответил я, – это я за вами приехал.

Я услышал, как Распутин подходит к дверям. Цепь звякнула. Тяжелый запор заскрипел. Я чувствовал себя очень скованно.

Он отворил, и я вошел на кухню.

Было темно. Мне показалось, что кто-то следит за мной из соседней комнаты. Я инстинктивно поднял воротник и надвинул шапку на глаза.

– Чего ты прячешься? – спросил Распутин.

– Но разве мы не сговорились – никто не должен знать, что вы сегодня отправитесь со мной?

– Правда, правда. Я тоже никому из своих ни слова, даже отослал всех «тайников»[163]. Ладно, иду одеваться.

Я вошел с ним в спальню, освещенную только лампадой, горевшей перед иконами,

Распутин зажег свечу. Я заметил, что его кровать была смята.

Возможно, он только что отдыхал. Возле кровати лежали его шуба и бобровая шапка, на полу высокие валенки.

Распутин был одет в рубашку из вышитого васильками шелка. Толстый малиновый шнурок служил ему поясом. Его широкие бархатные штаны и сапоги казались совсем новыми. Волосы были прилизаны и борода расчесана особенно тщательно. Когда он подошел ко мне, я почувствовал сильный запах дешевого мыла; видимо, в этот вечер он особенно тщательно занимался своим туалетом. Я еще никогда не видел его таким чистым и причесанным.

– Григорий Ефимович, пора ехать, уже полночь.

– А цыгане, мы к ним поедем?

– Не знаю, может быть, – ответил я.

– У тебя сегодня никого не будет? – спросил он с некоторым беспокойством в голосе.

Я успокоил его, сказав, что никого ему неприятного не будет и что моя мать в Крыму.

– Не люблю я твою мамашу. Она меня ненавидит. Она подруга Лизаветы. Обе против меня интригуют и клевещут на меня. Царица сама мне часто повторяла, что они мне враги. Знаешь, даже сегодня вечером Протопопов ко мне приходил и просил не выходить в эти дни. «Тебя убьют, – заявил он. – твои враги готовят удар». Но это понапрасну; они ничего не добьются, не такие у них длинные руки… Ладно, хватит болтать. Пойдем.

Я взял с сундука шубу и помог ему надеть.

Бесконечная жалость к этому человеку вдруг овладела мной. Мне было стыдно грязных способов, ужасной лжи, к которой я прибегнул. В тот момент я презирал самого себя. Я спрашивал себя, как мог задумать такое подлое преступление. И уже не понимал, как на это решился.

Я с ужасом смотрел на свою жертву, спокойную и доверившуюся мне. Как же его ясновиденье? Чему послужил его дар предвидения, чтения чужих мыслей, если он не видит страшной ловушки, расставленной для него. Можно сказать, что судьба затемнила его разум… чтобы свершилось правосудие…