Феликс Юсупов – Перед изгнанием. 1887-1919 (страница 28)

Он сохранил дружбу с моей матерью-и часто приходил к ней, когда я был еще ребенком. Я никогда не забуду его светлый проницательный взгляд и добрую улыбку. Последний раз я видел его в Крыму, незадолго да его смерти. Я запомнил слова, сказанные им мне в тот день: «Божественное дуновение для души то же, что дыхание для тела: как человек не может жить без воздуха, душа не может жить без дуновения Божьего».

О. Иоанну было 78 лет, когда под предлогом визита к умирающему его заманили в засаду и избили. Он был обязан жизнью лишь вмешательству привезшего его кучера. Последний сумел вырвать его из рук нападавших и привез домой полумертвого. Он таки не смог оправиться от полученных ударов и умер спустя несколько лет, не пожелав назвать имена своих палачей. Его смерть была большим несчастьем для России и особенно для наших государя и императрицы, потерявших в нем верного и мудрого советника.

Той же зимой таинственное событие напомнило мне обещание, которым я обменялся с братом в то время, когда мы занимались оккультизмом. Мы тогда решили, что тот из нас, кто первым умрет, явится к живущему. Однажды, когда я был в Петербурге, на Мойке, я проснулся ночью и, влекомый побуждением, которому не мог сопротивляться, поднялся, пересек комнату и направился к комнате брата. Комната оставалась запертой на ключ после его смерти. Вдруг я увидел, что дверь открывается, и Николай появляется на пороге. Его лицо сияло, он протягивал мне руки… Я хотел к нему кинуться, но дверь тихо закрылась, и я больше ничего не увидел.

Наша жизнь в Царском Селе была очень монотонна. Кроме Дмитрия я почти никого не видел. Много раз в течение зимы императрица приглашала меня в Александровский дворец. Она хотела говорить о моем будущем и предлагала быть духовным руководителем. Но если мне было легко открывать сердце перед ее сестрой, то с ней я никогда не чувствовал себя свободным: тень Распутина, казалось, всегда вставала между нами.

«Всякий честный, уважающий себя человек, – сказала она мне однажды, – должен служить в армии или взвалить на свои плечи придворную службу». Я удивлена, что ты не делаешь ни того, ни другого».

Я ответил, что испытываю отвращение к войне и военная карьера внушает мне непреодолимое отвращение. А что касается придворной службы, то у меня слишком сильна любовь к независимости и свободным высказываниям, чтобы быть когда-нибудь хорошим придворным. Я не представляю себя и на гражданской службе, какой бы она ни была. В будущем я должен буду управлять огромным имением со всей ответственностью, соответствующей такому положению. В моем ведении будут наши земли, заводы, благосостояние крестьян. Эти труды, правильно понятые, – тоже способ служить стране, а служа стране, я служу государю.

Императрица заметила, что я назвал Россию прежде царя: «Но царь – это Россия!» – воскликнула она.

В эту минуту дверь открылась, и в комнату вошел Николай II. «У Феликса совершенно революционные идеи!» – сказала ему императрица. Император изумленно раскрыл глаза, остановил на мне свой добрый взгляд, но промолчал.

Мать, здоровье которой немного улучшилось, понемногу вернулась к своей благотворительной деятельности. Отец редко бывал дома и большинство вечеров проводил в клубе. Таким образом, я оставался с матерью и читал ей, пока она вязала. Это затворничество и неспешная жизнь не могли длиться бесконечно. Весной я решил совершить большое путешествие по России, чтобы посетить наши владения и разные предприятия. Родители одобрили мое решение. Отец предоставил в моё распоряжение свой вагон, и я отбыл в сопровождении нашего главного управляющего, секретаря отца и множества друзей.

Путешествие длилось более двух месяцев. Проникнувшись важностью своей роли, я всерьез воображал себя молодым государем, объезжающим свою страну. Красота и разнообразие мест, которые я проезжал, очаровывали меня, и я был тронут теплым приемом, который встречал повсюду. Наши крестьяне, в праздничных нарядах, встречали мой приезд песнями и танцами; многие вставали передо мной на колени. Наш вагон был полон цветов и всевозможных подарков: куры, яйца, утки и свиньи в таком количестве, что пришлось подцепить второй вагон, чтобы увезти все это. Я сохранил лучшие воспоминания об этом путешествии. Закончилось оно в Крыму, где родители уже расположились на осень.

И вновь монотонная и бездеятельная жизнь, которую я вел подле них, показалась мне невыносимой. Мне уже был двадцать один год, и я чувствовал настоятельную необходимость сменить обстановку. Я решил поехать за границу. Вспомнив об одном из друзей, Василии Солдатенкове, отставном морском офицере, жившем в Париже и часто советовавшем мне поступить в Оксфордский университет, решил ехать в Англию. Великая княгиня, с которой я поделился своими планами, сначала старалась меня отговорить, но в конце концов склонилась к моим доводам и пообещала постараться убедить родителей отпустить меня. Это было нелегко. Тем временем, не сомневаясь в успехе дела, я написал Василию о моем скором приезде в Париж, где рассчитывал остановиться на несколько дней.

Родители в конце концов согласились на это путешествие с условием, что мое отсутствие не продлится более месяца. Я охотно согласился.

За несколько дней до отъезда императрица пригласила меня в Ливадию. Я нашел ее сидящей на террасе с вышиванием. Она выразила удивление, что я покидаю больную мать, и долго пыталась отклонить меня от этого проекта. Она заметила мне, что многие молодые люди, уезжающие, как я, за границу, по возвращении чувствуют себя настолько чужими, что в конце концов вовсе покидают родину. «Ты не имеешь права, – сказала она, – на подобное. Твой долг – остаться в России и служить императору».

Я заверил ее, что нечего опасаться такого с моей стороны, поскольку я люблю родину превыше всего в мире, и если хочу поступить в Оксфордский университет, то лишь с намерением быть по возвращении более полезным своей стране и государю.

Мои слова явно не понравились императрице, которая переменила тему. Отпуская меня, она посоветовала повидать ее сестру, принцессу Викторию Баттенбергскую, живущую в Лондоне, к которой доверила мне письмо. Пожелав доброго пути, она выразила надежду видеть меня зимой в Царском Селе.

В день отъезда в нашей часовне отслужили молебен, чтобы призвать на меня Божье покровительство. Все плакали, обнимая и благословляя меня. Это было трогательно и комично. Казалось, что я отправляюсь не в короткое путешествие в Англию, а в гибельную экспедицию на Северный полюс или к вершинам Гималаев.

Наконец, я пустился в путь, сопровождаемый верным Иваном, и прибыл в Париж без всяких происшествий; если не считать потери паспорта на немецкой границе.

Василий Солдатенков ждал меня на вокзале. Это был оригинал: умный, спортсмен, изысканный, необыкновенно самовольный и динамичный. Он назвал свой гоночный автомобиль «Лина», в честь Лины Кавальери, которую покорил. Женщины сходили с ума от этого рослого весельчака с широкими плечами и прекрасной головой, мчавшегося по жизни во весь опор. Он женился на очаровательной женщине, княжне Елене Горчаковой, но брак был не очень счастливым.

Проведя несколько дней в Париже, я отправился в Англию, сопровождаемый Василием.

Глава ХV

Месяц в Англии. – Первая встреча с Распутиным. – Отъезд в Оксфорд. – Университетская жизнь. – Анна Павлова. – Светская жизнь, балы, маскарады и т. д. – Прощание с университетом. – Последнее пребывание в Лондоне. – Англичанин у себя дома

В Лондоне я остановился в отеле «Карлтон». Было уже начало осени, неудачное время для первого знакомства с Англией. Правда, мои впечатления это не испортило. Англичане показались мне симпатичными, гостеприимными, хорошо владеющими собой и, главное, наивно уверенными в своем превосходстве. На следующий день после приезда, завтракая в русском посольстве, я не без удивления заметил, что наш посол, граф Бенкендорф[121], едва говорит по-русски.

На следующий день я был приглашен завтракать к принцу Людовику Баттенбергскому. Принцесса долго меня расспрашивала о Распутине. То, что она услышала о его влиянии на сестру, ее возмутило. Она была слишком умна, чтобы не почувствовать катастрофу, угрожавшую нашей стране. Узнав о моем намерении поступать в один из английских университетов, она посоветовала сходить к ее кузине, принцессе Марии-Луизе Шлезвиг-Гольштейнской, и к архиепископу Лондона, уверив меня, что оба могут быть мне полезны. Я без промедления последовал совету. У принцессы и у архиепископа я встретил самый сердечный прием. Они живо советовали мне поступать в Оксфордский университет. Позднее, когда я был студентом, оба любезных советчика частенько навещали меня. Архиепископ познакомил меня с молодым англичанином Эриком Гамильтоном, который должен был поступать в Оксфорд одновременно со мной и в тот же колледж. Этот очаровательный юноша, с которым я сохранил дружеские отношения, сейчас капеллан королевского собора в Виндзоре.

Запасшись рекомендательными письмами, я отправился представляться ректору Университетского колледжа, одному из старейших среди многочисленных коллег по Оксфордскому университету. Ректор принял меня очень любезно и ввел в курс жизни и обычаев университета. Я понял, что каждые два месяца буду иметь трехнедельный отпуск и что летние каникулы длятся три месяца. Этот великолепный распорядок позволял мне часто ездить в Россию. Ректор пригласил меня посетить колледж и комнаты студентов, маленькие, но довольно удобно обставленные. Одна на первом этаже была свободна. Она была большая, с зарешеченным окном, выходящим на улицу, и другая совсем маленькая комнатка рядом. Ректор сказал, что это помещение является клубом, студенты имеют обычай собираться у того, кто здесь живет, чтобы пить виски. Он также сказал, что первый год я обязан жить в колледже, но на два следующих могу снять дом или квартиру в городе. Я попросил его оставить для меня эти две комнаты к моему возвращению следующей зимой.