Феликс Юсупов – Перед изгнанием. 1887-1919 (страница 27)

Мать, видя, что я занят в Москве под добродетельным влиянием великой княгини, продлила мое пребывание в Архангельском. Мы были там одни. Мать проводила большую часть дня на могиле брата; отец, занятый своими делами, был вовсе невидим.

Я же работал в Москве и приезжал лишь к обеду. Вечером, когда отец уходил к себе, я оставался с матерью часто до глубокой ночи. Общее горе еще больше нас сблизило, но ее нервозное состояние запрещало говорить с ней свободно, как я любил это делать, и я страдал от этого противоречия. Возвращаясь в свою комнату, больше размышлял, чем спал. Я пренебрегал религиозными книгами, которые мне давала мать и великая княгиня: простые и глубокие слова, которые я слышал, были достаточной пищей для размышлений. До сих пор живя лишь для удовольствия, избегая страдания во всех его видах, я не понимал, что оно может быть ценнее, чем богатство и могущество. Теперь я чувствовал их тщетность. Утратив желание владеть, так же как и желание господствовать, я обрел настоящую свободу.

Отныне я решил переменить жизнь. У меня было множество планов, которые я несомненно бы осуществил, если бы не был должен покинуть свою страну. Я мечтал сделать из Архангельского художественный центр, построив в окрестностях целую серию жилищ, в том же стиле для художников, музыкантов, писателей, артистов. Там была бы академия, консерватория и театр. Сам дворец я сделал бы музеем, оставив несколько комнат для будущих выставок. Я предполагал еще украсить парк, запрудив реку, чтобы затопить окрестные поля и превратить их в огромное озеро, террасы были бы продолжены до самой воды.

Мои проекты не ограничивались Архангельским. Мы владели в Москве и Петербурге домами, в которых не жили: они стали бы больницами, клиниками, приютами для стариков. Дома на Мойке и в Москве были бы превращены в музеи, собирающие лучшие картины. В имениях в Крыму и на Кавказе я разместил бы санатории. Я рассчитывал оставить по одной или двум комнатам для собственных нужд во всех этих местах. Земли перешли бы к крестьянам; фабрики и заводы объединены в акционерное общество. Продажа всех украшений и драгоценностей, не представлявших художественного или исторического интереса, с прибавлением банковского серебра позволила бы мне основать капитал, доходы с которого сделали бы реальным осуществление всех этих проектов.

Это были лишь мечты о будущем, но они неотступно преследовали меня. Я непрерывно рисовал планы и искал новые комбинации. Я был так ими захвачен, что мне случалось видеть в мечтах Архангельское таким, каким я его воображал.

Я сообщил часть своих проектов матери и великой княгине. Последняя их поняла и одобрила, но я натолкнулся на сопротивление матери, имевшей совсем другие виды на мое будущее. Я был последний из Юсуповых, и она надеялась на мою женитьбу. Я возразил, что не чувствую себя созданным для семейной жизни и что, если бы у меня были дети, я оказался бы связанным обязательствами, не позволяющими распоряжаться состоянием по моему усмотрению. Я прибавил, что в то время, когда революционные страсти растут вокруг нас, более невозможно жить, как в эпоху Екатерины II. Вести же мелочную буржуазную жизнь в довольно пышной обстановке, на мой взгляд, бессмысленно и негармонично. Тот стиль, который я старался сохранить в Архангельском, не мог упрочиться в будущем иначе, как если бы эти роскошь и пышность перестали быть предназначенными нескольким привилегированным лицам и были бы отданы в распоряжение как можно большему числу людей, выбранному из тех, кто был бы способен этот стиль ценить и использовать.

Видя, что не могу переубедить мать и что эти споры лишь волнуют ее, я перестал говорить на эту тему.

Глава ХIV

Отъезд в Крым и возвращение в Москву. – Зима в Царском Селе. – Отец Иоанн Кронштадтский. – Я посещаю наши владения. – Возвращение в Крым. – Мой отъезд за границу

Осенью великая княгиня отправилась с нами в Крым. Ее присутствие, развлечение, принесенное дорогой, красота природы и великолепная погода имели благотворное влияние на здоровье матери. Это успокоение было нарушено вереницей посетителей, выражавших соболезнования. Мать, всегда любезная и добрая, заставляла себя принимать всех. Усилия, которых это ей стоило, вызвали нервную депрессию, вновь уложившую ее в постель.

Великий князь Дмитрий присоединился к нам в Крыму. Не проходило дня, чтобы он не заглядывал ко мне. Мы беседовали часами, и дружба, которую он выражал, глубоко меня трогала. Он просил считать его за брата и уверял, что сделает все возможное, чтобы заменить Николая; обещание, которое он верно держал многие годы.

Тем временем монотонная и бездеятельная жизнь скоро стала меня удручать, и я мечтал вернуться в Москву, чтобы возобновить мою работу. Когда я поделился этими планами с великой княгиней, она посоветовала мне не уезжать, пока мать не поправится. Увы! Врачи, которых я расспрашивал, не оставляли мне иллюзий. Они говорили, что состояние матери может периодически улучшаться, но что она никогда не выздоровеет совершенно.

Я колебался в принятии решения: мой сыновний долг требовал остаться в Кореизе; с другой стороны, я чувствовал, что это существование ничего мне дает. Я все еще колебался, когда выяснилось, что великая княгиня и мать решили меня женить; даже невеста была выбрана. Распоряжаясь так моей персоной, они не учли моего чувства независимости. Они уже видели молодого волка превратившемся в агнца, в то время как на самом деле я не изменился. Я во всяком случае решил, если уж когда-нибудь придется жениться, то вступлю в брак с девушкой по своему выбору. Мысль, что в некотором роде я попадаю под опеку, меня возмутила. С этого момента умиротворение, которого я как будто достиг, улетучилось; мне казалось, что все мои мучения воскресли. Я, наконец, решил ехать в Москву и возобновить работу под эгидой великой княгини.

Я не раскаивался в этом решении. Занимаясь несчастными, я постепенно вернулся к равновесию и внутреннему спокойствию.

Несколько дней спустя родители, великая княгиня и Дмитрий вернулись из Крыма, и я поехал с ними в Петербург и Царское Село, где мы провели зиму.

Смерть великого князя Алексея Александровича, дяди царя, повергла в этот год весь двор в траур. Великий князь Владимир сослался на это обстоятельство, чтобы просить у государя разрешение на возвращение его сына, великого князя Кирилла[119], бывшего в изгнании со времени женитьбы, чтобы он мог присутствовать на похоронах дяди. Великий князь Кирилл женился на германской кузине, принцессе Виктории, расторгшей первый брак с великим герцогом Гессенским, братом царицы.

Я очень хорошо знал великого герцога Гессенского, часто приезжавшего летом в Архангельское. Красивый мужчина, веселый и симпатичный, это был эстет с безграничной фантазией, поверхностно воспринимавший все красивое. Увидав однажды, что белые голуби плохо гармонируют со старыми камнями, он приказал выкрасить их перья в небесно-голубой цвет. Его брак с принцессой Викторией не был счастливым, и великая княгиня развелась, чтобы выйти за кузена, великого князя Кирилла. Их союз вызвал немалый скандал при дворе, не одобрившем ни брак, ни развод немецких кузенов. В особенности очень плохо восприняла это императрица, видя здесь оскорбление брату. Она добилась у императора, чтобы великий князь Кирилл получил запрет возвращаться в Россию и был лишен титула и сопутствующих титулу привилегий. Наконец, изгнанники обрели милость, но затаили неприязнь к императрице.

Немного спустя после смерти великого князя Алексея смерть отца Иоанна Кронштадтского[120] опечалила всю Россию. Уже при жизни о. Иоанн почитался за святого. В двадцать шесть лет назначенный священником в собор св. Андрея в Кронштадте, он с самого начала службы снискал любовь и обожание паствы. Почти все его время было посвящено визитам к бедным и больным. Он отдавал им все до последней копейки, и ему не раз случалось возвращаться домой босым, оставив обувь нищему, встреченному по дороге. Бесчисленные посетители приезжали к нему отовсюду, иногда даже магометане или буддисты, которые просили его молитвы. Выздоровления, происходившие по его молитвам, часто расценивались как чудесные.

При рождении одного из моих братьев мать находилась в таком тяжелом состоянии, что медики признались в собственном бессилии. Она была уже в коме, когда к ней призвали отца Иоанна. Когда он вошел в комнату, больная открыла глаза и протянула к нему руки. О. Иоанн опустился на колени близ ее кровати и погрузился в долгую молитву. Поднявшись, он благословил мать и сказал просто: «Бог ей поможет, и она выздоровеет». Действительно, вскоре она была вне опасности.

Ввиду все растущего числа кающихся о. Иоанн учредил коллективную исповедь. Многие свидетели говорили мне, что шум голосов в церкви был невообразим, всякий хотел быть услышанным прежде других. Голоса женщин, более пронзительные, всегда преобладали. Некоторые из прихожанок, называвшие себя «иоаннитками», очень надоедали о. Иоанну. Убежденные, что он был воплощением Христа, они часто пускались в демонстрации, близкие к истерии, пытались, например, броситься на него и укусить до крови. Он отказывал им в причастии.