Феликс Светов – Тюрьма (страница 77)

— Что понял?

— Читал последние газеты?

— Какие еще газеты?

— Фестиваль через неделю, так?

— Зачем он нам?

— Иностранцев пол Москвы, а Боря говорил — о тебе по радио пятый месяц базар. По ихнему радио. Иностранцы обязательно в тюрьму, куда им еще? А им тебя — глядите! В новом корпусе, в новой камере, под новым одеялом! Понял? Для тебя все!

— Не болтай, Гриша.

Открывается кормушка.

— Давай шленки.

Лапша.

— Дай еще две, — просит Гриша.

— Подставляй, не жалко, — шлепнул по второму половнику.

— Мы тут одни, что ли? — спрашивает Гриша.

— Не, еще есть…

Сидим через стол. Гриша достает масло, сало, конфеты.

— Улыбка Будды…— говорю.

— Чего? — распустил губы Гриша.

— Была такая история на Бутырке, очень похожая. Давно было, но разве у них хоть что-то может измениться? Перевели зэков в новую камеру, вымыли в бане, одели в чистое и выдали по полной шленке. Только ложки забыли.

— Что ж они без ложек не управились?

— Управились. Настоящие были зэки.

— А Будда причем?

— На фестиваль приезжал… Нет, быть того не может! Едва ли ты угадал, но… похожая история.

На другой день чудеса продолжались. Спали мы по-королевски, пушистые одеяла были у нас пледами, мы лежали на нижних шконках у открытого окна, между нами дубок, курили, пили теплый час с конфетами, болтали заполночь; еще через день у меня должна бы ла быть передача и мы сочиняли невероятные гастрономические сюжеты. И библиотека нас ошеломила: давали по две книги на человека, а в других корпусах хорошо если доставалась одна на троих, там не выбирают. Здесь я углядел два тома Диккенса, упросил Гришу взять «Жизнь Арсеньева» и Блока: у меня руки дрожали, когда библиотекарша сунула книги в кормушку. И радио мы включали и выключали. Сами!

Но главное ошеломление ждало на прогулке. Дворики на крыше, лестница рядом с камерой, нас завели, сзади грохнула дверь, а мы так и остались стоять у стены… Жарило солнце, освещало розоватый свежий камень, правильные квадраты, и стены розоватые, из того же камня — и простор!

— Перебор,— выдавил я,— как бы, правда, кое-кто не пожаловал…

— Погоди, не то будет! — смеялся Гриша.

Вернувшись с прогулки, мы обнаружили шахматы, шашки, домино… Мы глядели друг на друга и бессмысленно улыбались.

В такой камере хотелось разговаривать. Сначала я поглядывал на решку со змеящейся по ней проволокой, потом махнул рукой — а что они услышат, если и слу­шают?

— Кабы не тебя жалко, — сказал Гриша, — но если б вдвоем, оттянуть тут мои пятнадцать лет, я б согла­сился.

Я подумал, что, пожалуй, тоже согласился бы, хотя пятнадцать лет — многовато.

— Если не расстреляют, — Гриша поглядел на меня.

Я промолчал, суд у него должен был быть через день, разве оставят вместе, заберут губошлепа прямо с суда и на осужденку, больше не увидимся, а кого сюда сунут? Вот и останусь в этой золоченой клетке не­ведомо с кем, про общак тепло вспомню…

— Представляешь, — говоритГриша, — адвокат у меня баба, а она за меня! Ты, говорит, забудь о рас­стреле, дураки тебя пугали, будем добиваться больни­цы, совсем уйдешь…

— Не слушают адвоката в суде, лучше не рассчи­тывай.

— Едва ли. Хотя… Я и не хочу в больницу, пусть зона, только бы… Зачем меня Боря пугал, ты как ду­маешь?

— Не знаю. Я не могу его понять, для меня он… А ты что о нем думаешь?

— Мало ли что я думаю. Наверно, ты прав. И Па­хом был прав, и этот… Артур. Какое мое дело, я от не­го только добро видел, забили бы меня, когда б не он. А что стучит… Видишь, мне и это на пользу.

— Ты убежден, что он на них работает? — спро­сил я.

— А что мне, Вадим? Разве я кому судья? Ты и сам… Первые дни и ты меня сторонился, глядеть не мог, отодвигался. Заметно было, не скроешь. И Пахом… Хо­роший мужик, понимаю, а на меня зверем. Они бы ме­ня сожрали, в первый же месяц кончили, когда б не Боря… Да и Боря, если б его не за тем держали… Отра­батывал!.. Не хочу об этом. Ты мне вот что скажи, Ва­дим, — как мне жить?

— Так и живи, себе не прощай. Другим прощай. Если можешь, если силы есть. Мы должны прощать. Не можем не прощать. Особенно за себя. Мы говорили с тобой, с этого и начали — разве я отодвигался?.. Хо­тя тебе заметней. Но ты подумай, что будет с Борей, что ему предстоит — здесь и… Иудин грех. Знаешь, что это? Видел, каким он уходил?

— Черный был. Допекло. Может, отойдет на этапе?

— Не отойдет. Ни на этапе, ни… От того, что с нимпроизошло, так просто не уйдешь, ничем он этого в се­бе не задавит. Вылезет, в самый неподходящий моментобнаружится. Не позавидуешь ему, как бы ни сложи­лось. Пусть никто не знает, не узнает, само будет в нем жить, пока…

— Что «пока»? — спросил Гриша.

— Не знаю, не могу я об этом говорить…

 

Через день Гришу повели в суд. Странно он ушел, так не бывает: взял тетрадочку и шагнул за дверь. «По­пробую без вещей…» — шепнул он мне. Вертухай не сказал ни слова. Значит, вернется. В любом случае вернется. Странно это было, но, по всей вероятности, и в такой странности идея — держать нас вместе и после суда, если не расстрел, вернут в камеру, он будет писать кассацию, ждать ответа два-три месяца, не меньше. Какая-то их хитрость. Но что могло быть луч­ше нашего положения? Остаться в такой камере вдво­ем еще два-три месяца!

Непостижимо было и то, что когда за Гришей закрылась дверь, меня оставили одного. Я тихонько ле­жал на шконке, читал, не понимая ни одного слова, ку­рил, а когда стукнула кормушка и мне принесли пере­дачу… Первый раз за все эти месяцы я рассматривалкаждый предмет, принюхивался, узнавал и, мне пока­залось, что-то понял. Потом развернул новенькую тело­грейку и увидел вышитые на внутренних карманах кресты… И рюкзак мне подогнали — новый, с обре­занными ремнями. Я тут же попросил иголку и принял­ся шить, сверяя с рюкзаком Гриши… Может, Господь подарил передышку?

Гриша вернулся поздно. Я успел много: пришил лямки к рюкзаку, гулял в одиночестве посреди розова­тых камней на крыше, одного меня водили в баню — душевые номера на первом этаже, горячей воды — залейся. Только пива не дали и махровых простынь.Удивляться мне надоело, а пугаться не хотелось. По­шли они со своей хитростью!..

— Давай к столу, — сказал я и вывалил свою пере­дачу.

— Завтра, — сказал Гриша, — все завтра. И речь прокурора, и адвокат, и мое последнее слово. И приговор. Я и завтра не возьму вещи. Попробую. Они долж­ны знать — понимаешь? Заранее. Если расстрел… Если прокурор попросит… Даже если приговора еще не бу­дет, меня сюда не вернут, наручники и… Придут за ве­щами, ты поймешь…

— Поешь, можешь не рассказывать.

— Одного везли… — он взял сигарету, зажег спичку и положил сигарету обратно.

— Одного в пустом ворон­ке, а рядом набили, как сельдей, в другую машину.А меня как короля. И конвой, когда туда ехали, со мной по-хорошему, клетку не запирали, угощали сига­ретами, байки травили, Москву показывали… Застрева­ли на каждом перекрестке, народищу! Конвой только на девок глядит, говорят, теперь голые ходят, под пла­тьем ничего… Это когда туда. А когда обратно… Когда в зале наслушались — обвинительное и… все осталь­ное… Я думал, они меня пришибут. Когда обратно везли.

— Что «остальное»?

— Я не мог глядеть на мать. Она вошла, а я говорю судье: «Пусть она уйдет, я не буду при ней.» Она ушла, я сел и… понимаешь, не могу голову поднять. Судья спрашивает, прокурор спрашивает, адвокат подсказыва­ет, я стою, а…

— Кто еще там был?

— Три девочки с матерями. Остальные не пришли.Повезло, сказала адвокатша, лето, каникулы — на даче, в лагерях… И еще наш комсорг из института. Требовал расстрелять и чтоб суда не было — не надо говорит, все ясно. Судья на него рявкнула, оборвала. Представля­ешь, Серый, — адвокат баба, прокурор баба и судья —баба! Я своим ушам не верю — судья за меня! Или я что-то не понял? Когда стала меня спрашивать, кон­кретно, тут я на нее поглядел. Она меня спрашивает, а я — молчу. Я только фамилию назвал, год рождения, а так — молчу. Что я могу сказать, Вадим? Ты поду­май — что я им скажу? Судье и… Я даже тебе не могу… Нет, тебе я скажу, я давно хотел, не получалось. Тебе обязательно, ты поймешь… Этого нельзя говорить…— сказал он шепотом и поглядел на меня.

— Что, Гриша? — спросил я.

— Помнишь наш первый разговор? Ты пришел в ка­меру и тебя положили рядом со мной возле сортира? Другого места внизу не было — помнишь?

— Помню.

— Я тогда отмахнулся, я об этом и думать не хо­тел, не то чтоб разговаривать. У меня все силы уходи­ли, чтоб их не слышать — ни Борю, никого. Но ведь так все время, все месяцы, с первого дня!.. Я дураком был, меня спрашивали и я рассказывал. А они — рас­стрелять, «зеленка», мы бы сами!.. Я не хотел показать, что боюсь. И не боялся. Перестал бояться. Страшней, чем было на Петровке, когда привезли… Такого уже не будет. Остальное мелочь. А тут… День за днем, месяц за месяцем… Потом ты пришел. Я на тебя глядел, слу­шал… Помнишь, ты перекрестился, когда первый раз сел за стол?

— Да, — сказал я.

— А когда ты ушел, я с Серегой разговаривал, ста­ровером. И я понял… Ты не думай, я крещеный, меня отец крестил. Он давно не живет с матерью, они разо­шлись, мне пять лет. Потом отец стал брать с собой летом в отпуск. Он… веселый мужик. Один раз были мы в Карелии, там брошеные деревни, пустые разграб­ленные церкви… Один раз пристал к нам дед с боро­дой, священник. Кто он, чего там оказался — откуда мне знать, наверно, лет десять было. Только помню, они с отцом ночью пили, разговаривали, а утром отец гово­рит: тебя, мол, крестить надо. А зачем? Всякое может быть, а если ты будешь крещеный, нам всем легче. Я не понял и сейчас, наверно, не пойму. Но что он ме­ня крестил, тот дед с бородой, помню, и крестик пове­сил, я его выбросил, когда надел пионерский галстук. В старой церкви — только стены, на одной висела ико­на, обсыпанная. Знаешь, когда обсыпаются?