Феликс Розинер – Избранное (страница 73)
Ахилл сделал вид, что говорит с полнейшей серьезностью, и Настена его слова так и восприняла. Она внимательно взглянула на Ахилла, утерла платочком слезы и успокоенно сказала:
— А что? Наверное, вы правы. Посмотрим. В конце концов Гнесинский тоже неплохо, как вы считаете?
И ее уверили, что совсем неплохо.
Сказав о скандалах, сопутствовавших его жизни музыканта, Ахилл никак не предполагал, что не пройдет и двух недель, как случится еще один, связанный с ним, с его именем. Из Москвы к нему прибыла делегация его бывших учеников-десятиклассников, в их числе Дифур, Бобер и, конечно, Лера и Славик. Эта орава — всего их было девять — стеснительно стала топтаться в дверях, затем Вале удалось загнать всех поглубже в комнату, и в конце концов они расселись, кто около стен на полу, кто по краешкам кресел. «Как вы себя чувствуете, Михаил Ильич? А вы в Москве бываете?» — «Теперь, после экзаменов, вольная воля?» — «А что вы сейчас сочиняете?» — Так они ходили вежливо вокруг да около, пока Ахилл не сказал:
— Ладно. Валя вас, наверное, угостит колбасным бутербродом и чаем, потом вы сможете пойти погулять, Славик и Лера вам покажут окрестности. Но пока выкладывайте: вы чего вдруг прикатили такой компанией?
И Ахилл услышал нечто поразительное. Видите ли, была дана клятва: нас разгоняют, нас душат, нашего Ахилла у нас отобрали, довели его до тяжелой болезни, но мы не сдадимся, мы останемся, какими мы были, мы всегда будем с нашим учителем, с нашим любимым Ахиллом! Так решила и поклялась классная элита, которая здесь, пред Ахиллом, и предстояла. Но клятва клятвой, а хотелось не слов, а дела. И они решили: мы покажем, на что мы способны, покажем, что дал нам учитель, мир будет потрясен, а ненавистные враги посрамлены. И мы это сделаем!
Тут все оборотились к Славке, и Ахилл тоже стал на него смотреть.
— В общем, мы сочинили… — начал он и, продолжая говорить, полез в портфель, который был при нем. — Мы и сами не знаем: опера — не опера, оратория — не оратория. В общем, действо, — ну, по типу того, что мы делали на уроках. В общем, вот это что. — И он развернул афишу — большую настенную афишу, отпечатанную в типографии большими буквами, красной и синей краской:
— Мы вас приглашаем, Михаил Ильич! Вы сможете прийти? Приходите, ну пожалуйста! Если вам трудно, мы вас привезем и отвезем, мы устроим! Это в честь вас! Правда-правда! Вот увидите, это здорово получилось! Мы репетировали в зале! Придете, а? Ну, скажите, что придете! Михал Ильич!
Ахилл был так поражен, что только молча взирал на афишу.
— Да как же вы это умудрились? — наконец спросил он. — Когда? У вас же у всех экзамены были — выпускные, потом вступительные.
Вопрос Ахилла им страшно польстил, они гордо заулыбались и стали вперебой галдеть, объясняя, как они сговаривались — железно! без отговорок! — репетировать несмотря ни на что! как последние две недели, когда экзамены уже окончились, они работали дни и ночи! и все успели! и вовремя показали спектакль комиссии.
— Комиссии? Какой комиссии? И, кстати, как вы попали в клуб МГУ?
Ахилл снова услышал поразительные вещи. Директор школы Фаликовский, как оказалось, просто так не сдался — прежде всего потому, что несколько крупных ученых, физиков и математиков, возмущенных закрытием спецшколы, оказали бывшему директору свою поддержку. Фаликовский написал какое-то письмо куда-то, кажется, в ЦК, где-то выступил, кажется, в Академии педнаук, где-то с ним беседовали, может быть, в ЦК, и ему обещали где-то и что-то. Пока же он работает в должности председателя комиссии по эстетическому воспитанию молодежи при Союзе художников. Каким-то образом он узнал, что ребята готовят спектакль, приехал к ним и сказал, что будет помогать — ради них! ради Ахилла! ради справедливости! Он оказался хорошим союзником: привел им художника. который быстро придумал, как им оформить спектакль, а главное, Фаликовский договорился в МГУ (тут помогли ученые), чтобы дали для спектакля зал университетского клуба. Он же привел свою комиссию, смотрел постановку, аплодировал и поздравлял. Словом — спектакль будет!
В субботу Ахилл и Валя, а вместе с ними Мароновы, стояли у входа в клуб МГУ на улице Герцена, стараясь держаться с краю непрерывно разраставшейся толпы. Оказалось, по Москве давно распространился слух о спектакле ребят из разогнанной спецшколы и о том, что ими руководил опальный композитор Вигдаров — тот самый! С Ахиллом многие здоровались — то совсем не известные ему люди, то знакомые музыканты, которых тут было немало. К неожиданной своей радости, Ахилл увидел подходившего к нему Мировича, они хотели было обменяться рукопожатием, да вдруг обнялись…
Время приближалось к двенадцати, но двери клуба не открывались. В стоявшей на тротуаре толпе начинали уже говорить возбужденно, кто-то, как говорили, звонил администратору, ответа не было, а раз в клубе нет никого, то будет ли вообще спектакль? Тут же, неподалеку от Ахилла, отдельной кучкой стояли его ребята — с сумками, с какими-то длинными, обернутыми в ткань предметами, будто в летнюю жару им понадобились лыжи. Участники спектакля нервничали: их обещали пустить на сцену в одиннадцать, теперь же им придется начинать без всякой подготовки и, конечно, уже с опозданием. К ним подходили родители и сочувствующие, успокаивали, но без большого успеха. Ахилл смотрел на все это с тоской, и ребят ему было жалко. Вдруг стали друг другу передавать: «отменяется». Затем внезапно отворилась дверь, и, придерживая ее за собой, готовый юркнуть назад, какой-то человек стал выкрикивать громко:
— Товарищи! Товарищи! Прошу внимания! Спектакль отменяется! Повторяю! Спектакля не будет!
— Ка-ак?! Почему?! — ахнуло ему в лицо.
Человек чуть запнулся и выпалил:
— Из-за болезни! Исполнитель главной роли заболел!
— Что-ооо?! Какой исполнитель?! — взревели ребята. — Какой главной роли?! Мы все пришли!!!
Они кинулись разом к нему, но его уже не было, лишь табличка «Вход» болталась, как маятник, за стеклом прихлопнутой двери.
Толпа еще возмущенно гудела, когда появился бледный и какой-то растерзанный Фаликовский. Он увидел Ахилла, быстро подошел, прижался к нему плечом и боком, обхватил где-то около талии, символически тем демонстрируя, что переживает, не забывает, все понимает.
— Ребята, спектакль отменили, — объявил Фаликовский. — Я бы сказал, запретили. — И он скорбно замолчал.
— Кто, кто запретил?! — закричали ребята.
Фаликовский указал многозначительно на небо и сказал:
— Райком. Ваш друг Сталинист постарался. — Вокруг собирались люди. Фаликовский продолжал: — Я узнал это в десять утра и пытался спасти положение. Я хотел спешно найти другое помещение, и мне это почти удалось, — правда, подвал, при моем ЖЭКе. Но в последний момент мне позвонили и просто пригрозили… разными там карами, не буду повторять. — Он поднял голову и возвысил голос: — Друзья, мы, организаторы и участники постановки, благодарим всех собравшихся и просим у вас извинения: по не зависящим от нас причинам спектакль отменяется. Мы очень сожалеем.
— А, извините, по каким же конкретно причинам, разрешите узнать? — поинтересовался Мирович.
— По и-де-о-ло-ги-чес-ким! — с откровенным удовольствием ответил Фаликовский.
— Понятно. Благодарю, — кивнул Мирович. — Разумеется. Других у нас не бывает. Даже если речь идет о Троянской войне.
Люди начали кто расходиться, кто стягиваться в кучки, чтобы обсудить оборот событий. Вдруг раздалось:
Все обернулись к ребятам, стали придвигаться ближе к ним. В этот миг Славка, оставив поющих, в два шага оказался перед Мароновыми и Ахиллом, лицо его горело, глаза блистали:
— Папа! Ахилл! Мы едем к нам! В Красный! Мы покажем постановку прямо так, ну, на воздухе, понимаете?! У речки! Там, где этот откос, ну, где купальню хотели делать? Согласны? Едем, да? Ну, Маронов, быстрее же!
— Кошмар! — испуганно проговорила Настена.
— Что вы думаете? — спросил Маронов у Ахилла. — Почему бы и нет?
— По-моему, замечательная идея. А, директор? Поедем? — обратился Ахилл к Фаликовскому.
Славка развернулся, сложил ладони рупором и стал провозглашать:
— Внимание! Внимание, товарищи! Кто хочет! Кто хочет нас увидеть и услышать! Мы выступим на открытом воздухе за городом! Начало в три! Чтобы все успели доехать! Красный поселок! Я объясняю, как туда можно доехать!..
Около трех часов высокий травянистый склон у излуки речки Красной был усеян зрителями. Песчаная береговая полоса внизу, у подножия склона, вполне удачно служила сценой. Двое парней, стоявших друг от друга на расстоянии метров восьми, держали задник — широкое, вертикально поставленное полотно, которое они перематывали с рулона на рулон, в нужные моменты открывая перед зрителями нарисованные на ткани картины: фигуры воинов, колесницы, эпизоды битв, стены Трои, корабли ахейцев. Все это художник выполнил в духе изображений на греческих черно- и краснофигурных вазах. Картины перемежались надписями: «Шатер Ахиллеса», «У Агамемнона», «В доме Приама». Две пары ребят и девиц являли собой полухоры и громкими голосами поочередно комментировали ход действа. Инструменты — все тот же любимый всеми набор ударных, флейт, а также рок-гитары — переходили в руки то одних, то других исполнителей. Пение звучало непривычно резко, гортанно, как у южан, часто мелодия исчезала, становясь речитативом, а то и групповым ритмичным скандированием. По сцене двигались герои. Костюмы их были просты: хитоны, короткие туники, намеки на доспехи. В руках они держали длинные копья, мечи и щиты.