Феликс Розинер – Избранное (страница 70)

— Вы нас слышите?

Ахилл снисходительно улыбнулся: у него дрогнул левый край губ.

Спустя короткое время он окончательно понял, что с ним случилось. Отсутствующий взгляд его часами был направлен в одну точку — на стене, на потолке, вернее, еще дальше — в пустоте пространства. Что-то с ним делали, и он им это позволял. Валя с ним разговаривала, но он, убедившись, что не может говорить членораздельно, ограничил свои ответы движением головы и движением век. Приходила девочка-логопед, он играл в капризного ребеночка: то притворялся, что не может ничего, то вдруг повторял за ней следом дурацкие звуки. И она еще радовалась! И Валя радовалась. Что они все хотят от него? Чтобы он снова стал тем Ахиллом, каким некогда был? Какая глупость. Прежнего Ахилла нет и никогда уже не будет. Он любил себя прежнего. А другим ему быть не нужно. Зачем? Влачиться еще какое-то время больным, беспомощным, потерявшим свое «я», мучить собой окружающих и быть предметом их жалости? Быть полуживотным-полурастением и, возможно, чуть-чуть человеком, — но вряд ли, разве он будет теперь на что-то способен? Улыбаться улыбкой дебила — вот и все, чем он отдарит их усилия.

Однажды Валя, после того как долго занималась его рукой, вдруг заглянула в его глаза — он увидал ее взгляд, полный страдания, — и стала повторять:

— Нет! Нет, нет, нет! Нет, Ахилл! Нет!

Он смутился и почувствовал, что должен как-то ответить на это.

— Что — нет? — спросил он. Возможно, это были первые целенаправленные слова, произнесенные им, первые его слова, предполагавшие ответ, диалог, общение.

— Я не позволю тебе! Не позволю! Вот как хочешь, а я не позволю! Нет! Нет, нет, нет!

Он опять спросил:

— Что — не по-зво-лю?

Длинное слово он произнес по слогам, стараясь, чтобы оно было понято.

— Уходить от меня. От нас от всех, кто тебя любит. Ты понимаешь? — Не имеешь права! Вот и все. Не будь предателем, Ахилл.

«Что она говорит? — разозлился он. — Я — предатель? Интересно, кого это я предаю?» Он хотел было это спросить, но понял, что ему не хватит ни нужных слов, ни нужной запальчивости, и с гневом и тоской посмотрел на Валю. Она прочла его мысли:

— Ты предаешь всех нас, спасавших тебя. Начиная от твоих десятиклассников. Я знаю, тебе нельзя волноваться, и ты не волнуйся, прости меня, я завелась. Но подумай спокойно. Ты начал выздоравливать. Ты уже на хорошей дороге, — так пойдем же дальше. Помоги мне, Ахилл. А я помогу тебе.

Он успокоился и спросил:

— Зачем?

Она ответила быстро и взволнованно:

— Я знаю, зачем! Помнишь, ты мне однажды сказал, что мечтаешь написать «пятую симфонию»? Я спросила, почему «пятую»? Ты ответил, что веришь в пятую, потому что у мастеров пятая — одна из вершин: Бетховен, Чайковский, Малер, Прокофьев, Шостакович. Понимаешь теперь? Ты должен написать свою Пятую! Вот зачем!

Он не пытался ответить ей. Из глаз его катились слезы, Валя стала промокать их марлевой салфеткой. Она тоже молчала. Ему вдруг стало легко, и он подумал, а не попытаться ли? Он представил себе лист партитуры и понял, как это сложно и недоступно ему. Но он когда-нибудь начнет, быть может, не с оркестровой работы, а по слогам, по слогам — звук за звуком, одноголосное и простое, элементарную музыку. Пусть это хорошо получится, а там видно будет.

Он с усилием зашевелил правой рукой, и ему удалось ее подвинуть ближе к Валиной руке, ее пальцы взяли к себе его ладонь, и он постарался сказать:

— Спасибо. Люблю.

Он услышал, что не смог произнести все звуки. Но он сказал себе, что — наплевать, ведь она понимает меня, ты меня понимаешь, Валя?

— Люблю, люблю тебя, мой милый, родной, будет все хорошо!

С этого дня начался настоящий прогресс. Он стал усердным и настойчивым и целые дни проводил в тренировках: рука — нога — речь, массаж — речь, гимнастика — речь.

Шли дни и недели. Ахилл начал ходить. Отдыхая, он стоял подолгу у окна и наблюдал, как март меняет обличье зимы.

Как-то раз приехал Маронов и сообщил:

— Смотри, я, если хочешь, займусь путевкой в санаторий, у нас, в союзе кино, я смогу это сделать. Но только одну. Да и Валю с тобой не пустят: вы не женаты. Другой вариант — дача в Красном. Весна и лето твои: хозяин уезжает в командировку в Ирак, пока на полгода, а может, больше пробудет, я просил, чтоб оставил дачу тебе. Чужих он пускать на нее не хочет, деньги с тебя возьмет небольшие. И мы поблизости. Решайте.

— Я все равно должна уволиться, — сказала Валя. — Я смогу быть с тобой все время. Ты согласен?

— И должна раз… вестись, — сказал Ахилл. — Я хочу — чтобы ты — на тебе — же-нить-ся. Со-глас-на? С таким?

Он хотел сказать, согласна ли она с таким, как он, связаться, стать женой такого развалюхи, каким он был сейчас. Она его поцеловала. Маронов вздохнул. Он был растроган. И как это люди умудряются быть счастливы даже в трагических ситуациях? А у него все ситуации комические. И он поэтому несчастлив.

Еще до выписки из больницы Ахилл попросил, чтобы Валя принесла ему нотной бумаги. Она бумагу принесла, но сказала об этом врачу. Тот признался, что не знает, на пользу ли будет сейчас Ахиллу работа, умственное напряжение может повышать давление крови, а это недопустимо; с другой стороны, всякая деятельность улучшает восстановительный процесс. Врач решил так: пусть больной начнет работать минут по пятнадцать, а мы будем следить за его состоянием, прежде всего за давлением крови.

Ахилл стал рисовать — то, с превеликим старанием, правой, то, в помощь ей, левой рукой — кружки и палочки, обозначавшие ряд целых и половинных нот. Получалась у него простая мелодическая линия в пределах пяти ступеней, что-то очень архаическое. В контрапункт этой линии он стал писать на строке под ней еще одну — столь же неподвижную и еще более примитивную. Валя повязала его руку лентой аппарата, измеряющего давление, накачала воздух, стала смотреть на манометр, повторила все манипуляции снова, — она не ошиблась: давление у Ахилла впервые было нормальным. В этот день Ахилл работал полчаса. Назавтра — трижды по пятнадцать минут. Валя записывала данные манометра: весь день стабильное высокое давление, во время работы показатели спускаются к норме. Врач сказал, что если так продолжится с неделю, он напишет об этом статью. Через неделю он сказал, что черт с ней, со статьей, писать ее некогда, главное, что работа идет больному на пользу, пусть сочиняет музыку. И он прописал дозировку этого лекарства: три раза в день по двадцать минут.

То, что Ахилл написал, было названо «Партитой в архаичном стиле для двух голосов». Он не стал указывать, для каких инструментов предназначено исполнение. Валя, быстро и аккуратно переписавшая ноты, предложила все-таки сделать надпись: «для струнного дуэта или клавишного инструмента». Ахилл согласился. Позже Партита оказалась первым сочинением М. Вигдарова, опубликованным в Союзе. Когда уже многое из написанного им издавалось на Западе — в Вене, в Гамбурге, в Нью-Йорке, — у «Совмузыки» и ее директора возникло желание попросить у композитора «что-нибудь, для начала простое, сами понимаете, чтоб не дразнить гусей», и Ахилл, почти шутки ради, дал в издательство Партиту. Ее напечатали, и, к удивлению, даже к некоторой досаде автора, считавшего это сочинение несерьезной «пробой пера», Партита обрела неожиданную популярность: учителя музыкальных школ давали ее своим питомцам, и те с удовольствием разучивали эту странную — простую и непривычную музыку; музыканты-профессионалы стали включать ее в свои программы, выявляя в ней суровый и некий «надмирный» подтекст, который слушателей завораживал и соответственно приносил успех исполнителям; и даже один семейный дуэт — два скрипача, муж и жена — удачно записал Партиту на своей совместной пластинке. Это тоже была первая грамзапись музыки Вигдарова.

Дачу в Красном к приезду жильцов подготавливала Настена, разумеется, все делала Варвара, Настена руководила. Известие о том, что у Ахилла есть возлюбленная, и почти что жена, очень разволновало Настену, она сгорала от любопытства и ревности, говорила Маронову: «Это странно, жениться в таком состоянии», — и постаралась показать себя: дача была вылизана сверху донизу и блистала чистотой, постели были великолепно застланы Настениным бельем, холодильник набит продуктами, и Варвара на день приезда Ахилла и Вали сготовила чудный обед.

При виде Ахилла у Настены появилось на лице страдальческое выражение, которого она, по недомыслию, не постаралась скрыть. Ахилл виновато ей улыбнулся. Славка бросился к нему — обнять, помочь, быть с ним, ему было все равно, каков теперь Ахилл и что с ним, — его кумир был снова здесь, остальное значения не имело. Когда вошли в дачу, Ахилл взглянул на бильярдный стол, усмехнулся и сказал Маронову: «Сыграем?» Тот, бедный, не сразу нашелся, что отвечать, отвернулся, потом поспешно сказал: «И сыграем! Еще подожди — мы сыграем!» Бильярд стал для Ахилла тренировочным снарядом: он подходил к нему, брал кий и учился держать его, делать удары и попадать по шарам. Все это удавалось плохо, но медленно шло к лучшему.

Валя в Красном освоилась быстро. Хозяйство было налажено, отношения с Настеной и Варварой, да и со всеми Мароновыми, у нее как-то сразу сложились естественными и простыми, разве что Славка поглядывал на нее иногда с настороженностью. Но и это скоро исчезло: он почувствовал, что Валя смотрит на него глазами Ахилла, готова восхищаться им и быть ему нужной, он понял также, как она необходима сейчас Ахиллу, и между Славкой и Валей возникла привязанность — младшего брата и старшей сестры. Лерка, приехав в Красное, держалась с Валей напряженно, возможно, решая вопрос: «знает — не знает?», но потом успокоилась. В конце концов ведь никто, даже его жена (он всем представил Валю как свою жену), — никто не мог помешать ее вечному чувству любви к Ахиллу!..