Феликс Розинер – Избранное (страница 67)

Он упал. Сиреной и красным блистаньем себе пробивая дорогу, машина домчала его до покоев больницы. Ахилл был осмотрен, уложен, увешан трубками и проводами. Шло время — но не для него. Приехали школьники. Позже приехал школьный директор. Примчались Маронов с Настеной из Красного. Разыскала Ахилла и ближе к полуночи как-то проникла в пределы больницы Валя. Ее не пустили в палату, но она умолила, чтобы позволили ей ночевать в коридоре. Всем говорилось: глубокая кома. Исход неизвестен. Мы делаем все, что возможно. Сердце хорошее, но… Затронуты жизненно важные центры. Очаг гематомы обширен. Пришлось сверлить черепную кость, чтобы снять давление. Следить и следить. Сколько может продлиться? Кто знает…

Окончилась первая ночь, наступил день второй. Валя достала белый халат и уверенно начала делать работу нянечек и медсестер. Вечер, ночь и день третий, — следить и следить, сердце, легкие, переворачивать чаще, отсосы, питание, — видите, сколько больных, нас на всех не хватает, и лучше, что вы, — как вас звать? — лучше, что вы, Валя, сами за ним смотрите, врачей не дозваться, они все в приемном покое, везут и везут, травмы черепа, знаете, пьянки и драки, — головы разбивают, это наши все, к нам поступают…

Прошел день третий, и он не принес никаких перемен. Кома длилась. А чем она дольше, тем хуже, — так говорили все. Утром четвертого дня приехали Лина и Майя. Дочь плакала, Лина ее обнимала за плечи. Вале они предложили сменить ее хоть на сутки, хоть на дневные часы, она отказалась.

Все по-прежнему было и на пятый день. Приехал Мирович. «А я ему ноты привез. Он был бы рад. Вот», — раскрыл он тонкую папку и показал Вале надпись на нотной странице: «Из оперы „Ахиллес“ Эли Ласкова». Валя поцеловала Людвига в седую щетину. На кончике его носа висела капля влаги, он ее, всхлипнув, смахнул.

На следующий день удалось поговорить с врачом. Валя, а с нею Лина и Майя, остановили его в коридоре, и он позвал их к себе в кабинет. Начал он раздраженно, без конца прикладывая к губам сигарету, но вид трех молодых симпатичных женщин, глаза которых неотрывно на него смотрели, действовал на врача благотворно, он успокоился и, сидя перед ними на краю стола, стал постепенно и обстоятельней, и… человечней: «Сегодня какой день? Шестой? Пока ничего хорошего. Может быть все что угодно: от полного, почти полного восстановления всех функций, что очень редко после такой длительной комы, и до летального исхода. Неприятно вам говорить, но статистика дает семьдесят — девяносто процентов. Плохо, что он не выходит из комы так долго. Пока мы знаем, что поражено левое полушарие. Рефлексы правой руки и правой ноги отсутствуют, опущен правый угол рта. Он же не левша? Частично левша? Гм… Обычно у правшей при кровоизлиянии слева поражается речь, а при правостороннем инсульте страдает эмоциональная сфера. Но если человек левша, картина меняется на обратную. Чувствует ли что-нибудь? Мы мало что знаем о коме. На рефлекторном уровне — безусловно да, я имею в виду периферию, реакцию на болевые, тепловые раздражения и так далее. На сознательном… Мы не знаем. После выхода из комы иногда мы узнаем… нечто странное. Свидетельства о необъяснимом. Сейчас часто пишут о людях, побывавших в клинической смерти. Некоторые рассказывают, что видели — как бы сверху — себя и операционный стол и слышали голоса врачей. Или о тоннеле, сквозь который они пролетали. Другие еще поразительней — об общении с умершими. Мы, врачи, этому, конечно, не верим. Разве лишь называем это галлюцинациями. Но в то же время мы и ничего не знаем о том, как функционирует человеческое сознание, когда у нас нет с ним связи. Мы имеем дело с черным ящиком. Знаете, у кибернетиков есть такое понятие — „черный ящик“: это система, у которой есть входной канал, для ввода каких-то данных, вопросов, словом, информации; и есть выходной канал, по которому к нам какие-то данные поступают. Но что внутри самой системы происходит, каково ее устройство, как она функционирует — неизвестно, и проникнуть внутрь такого черного ящика нет возможности. Сознанье пребывающего в

коме от нас закрыто, оно вот этот самый черный ящик. Пока человек из этого состояния не выходит».

И в день седьмой Ахилл был там же, где он был все эти дни. Он был во тьме. Он сам был тьмой. И тьма была в нем.

БЕГ ЧЕРЕЗ ТЬМУ

Токката из романа об Ахилле

Он бежал. Он знал, что бежит сквозь смерть. Бег был ровным, спокойным, стремительным. И он знал, что бежит не один. Мощный, резкий атлет бежал вместе с ним нога в ногу, грудь в грудь, выдох-вдох. Они рассекали тьму, и не было им препятствий.

— Где мы?

Ответ он услышал не сразу:

— Нигде.

Он это понял так, что здесь нет ничего. Только бег. Он сказал:

— Мы бежим через время.

И снова ответ был после молчания:

— Что оно значит — время? Я не знаю этого.

Ахиллу пришлось обдумать свои слова.

— Это то, чем измеряется жизнь. Это движение жизни.

Он услышал на это:

— Нет. У жизни движения нет. Жизнь есть. И есть смерть. Жизнь измеряется чувствами и делами. Что же касается движения, то оно измеряется стадиями.

Ахилл посчитал это верным. Жизнь или есть, или ее нет. А когда ее нет, есть смерть. И нет времени. Они не бегут через время. Они бегут через смерть.

Он спросил:

— Ты Ахиллес?

— Ты это знаешь.

— Да. Мне было лет двенадцать, когда ты пришел ко мне в первый раз.

— Я не приходил. Я был с тобою всегда.

Он был, да, он был с Ахиллом всегда.

— Я хочу с тобой говорить.

— Говори.

Он бог, напомнил себе Ахилл. И он человек. Разговаривать с богом. Какая возможность! Беседовать, мчась через смерть, в ее тьме, без времени и примет.

— Что ты знаешь о смерти?

Он услышал слова Ахиллеса о смерти:

— Это судьба. Знанье своей судьбы. Она с нами. Все определено судьбой с самого начала. И это означает, что от начала смерть руководит, она превыше жизни. И счастлив тот, кто от начала знает свою судьбу. Тот знает свою смерть.

Ахилл не понял.

— Но почему он счастлив?

— Потому, что это знание — свобода. Я славен как герой, бесстрашный в битвах, и подвиги мои воспеты, — и это потому, что все я знал о себе заранее. Я смерти не искал, она меня, конечно, тоже не искала. Я был свободен каждый миг, я не боялся гибели своей, идя на острие копья, на лезвия мечей, на тучи стрел крылатых. Я знал, что есть моя судьба, и смерть все про меня заране знает тоже.

— «Видишь, каков я и сам, и красив, и величествен видом, — стал Ахилл повторять слова Ахиллеса, знакомые с детства, —

Сын отца знаменитого, матерь имею богиню! Но и мне на земле от могучей судьбы не избегнуть; Смерть придет и ко мне поутру, ввечеру или в полдень, Быстро, лишь враг и мою на сражениях душу исторгнет, Или копьем поразив, иль крылатой стрелою из лука».

Так ты говорил, Ахиллес, перед тем, как убить Ликаона и мертвого бросить в воды Скамандра. Но Скамандр на тебя встал стеною, и ты побежал — бросился в страхе долиной лететь на ногах своих быстрых. И закричал в небеса, прямо к Зевсу, призывая спасти от реки, настигавшей тебя. Так не значит ли это, что гибели ты в этот миг, Ахиллес, все ж боялся?

— Нет. Я боялся не гибели. Хуже: бесславья. Я был должен погибнуть в бою, а не в речке, взбесившейся вдруг. Я Зевсу кричал, что судьбой мне дарована смерть от стрелы Аполлона, я согласен был пасть и от Гектора даже, потому что мне роком дана была славная смерть. После смерти такой слава, однако, жива и собою весь мир наполняет. Как мог я без страха принять бесславную смерть?

Он умолк. Но добавил:

— Огонь и вода. На воды Скамандра пал огонь, устремленный Гефестом. Две стихии, смешавшись, пред мной бушевали. Ты знаешь, что обе стихии проникли в меня при зачатье. От них был рожден я и их нес в себе.

Ахилл это знал. Он все смелей говорил с Ахиллесом.

— Говорят — слава бренная.

— Что это значит?

— Она преходяща, она разрушима, как глина, скудельна, хрупка и готова исчезнуть, стать прахом.

— Неправда. Лишь тело становится прахом — малая толика, чем едва наполнится урна. Тело в урне, душа отправляется в небо, тень идет в царство мертвых. Лишь слава живет. И с нею герой. Он в славе бессмертен. Я всегда был с тобой, потому что я славен.

Ахилл это принял.

— Ты прав. — Тьма и тьма, ничего нет вокруг и не будет. Только слава осталась в том мире, который был некогда, и до сих пор вместе с ним пребывает и будет в нем жить, пока мир существует. Прекрасно! Тела исчезают, и души парят где-то в небе, и тени уходят, — лишь слава жива и собою весь мир наполняет. — Ты прав. Это слава. Еще мне скажи, Ахиллес. Что присуще герою еще, кроме славы?

— Ты не знаешь? Все, что народы считают достойным. Может ли разве великая слава родиться, если нет у героя великих достоинств? В них исток ее. Слава — весть о достойном. Достойным же люди считают немногое. Все великое немногочисленно.

— Перечисли тогда.

— Сила. Быть слабосильным постыдно. Славы такие не имут. Люди смеются над ними. Сильный же смертным угоден. Боги дают ему право на власть. Сила с властью слагают богатство. И они же его защищают. Сила, власть и богатство — вот начала достоинств, герою дающих молву средь народов и славу. Муж, имеющий их, обладает великим, однако не всем. Есть достоинство, любое всем, — как мужам, так и женам из смертных, так и богам и богиням на небе: красота. Всех она покоряет. Она та же власть, та же сила и то же богатство. Не Парис ли красавчик был тем, кто народы поверг в бесконечную битву, кто украл от моей — от сильнейшего славы жалкий кус для себя?! Если б только не воля богов, не хватило бы разве ему одной славы красавца?