Феликс Розинер – Избранное (страница 65)
— так спели они раз и другой, продолжили затем на громком форте:
— и тут-то оба дирижера взмахами рук ли — крыл — хитонов в полете, — будто посланцы карающего Зевса, вселили в голоса зло мести и проклятья, — и громко изверглось из множества юных глоток:
Пауза — и в лучших традициях строгой трехчастной формы они повторили первый куплет — об их учителе и предводителе, о великом герое Ахилле. И стихли, стоя у парт. Ахилл сделал три вежливо легких хлопка, и каждый болезненно простучал в его голове. И тут они сорвались: вдруг разом начали бешено аплодировать, подпрыгивая и воздевая руки, и чуть ли не бить друг друга по плечам и спинам кулаками, — они кричали что-то себе и Ахиллу, их лица были красны и искажены гримасами ненависти и стыда, и можно было услышать в их криках и «гады», и «сволочь», «пошли они все», «несогласны», «мы с вами» и — хуже всего — «забастовку!»
Но Ахилл поднял руку, они понемногу стали стихать. Лерка, увидал он, старалась судорожно укротить рыдания. Он подошел к роялю, сел и медленно и тихо наиграл те звуки из «Ахиллеса» Ласкова, которые услышал от Мировича.
СОН РОЩ — ПЛЕСК ВОД — ТЕНЬ ГОР — МИР ЗВЕЗД
ЗВЕЗД МИР — ГОР ТЕНЬ — ВОД ПЛЕСК — РОЩ СОН
— Что я хочу вам сказать? Ахиллесом звали моего отца. Он был знаменитым дирижером. И был композитор. Я, к несчастью, не знаю его музыку. Но знаю, что отец писал и не закончил оперу об Ахиллесе. То, что я сейчас проиграл, — это одна, короткая тема оперы. Это первые звуки, которые играл на своей волшебной кифаре кентавр Хирон, когда начал обучать маленького Ахиллеса музыке и другим познаниям.
Ахилл еще раз повторил уже сыгранное.
— Я тоже пишу об Ахиллесе. И только что закончил… часть музыки о нем. «Симфония-миф», так я это назвал. А теперь, оказывается, и вы тоже сочинили… нечто об Ахиллесе. Очень рад. Спасибо.
Класс пошевелился.
— Ну а теперь, давайте-ка, поговорим. Начистоту. Только без шума и крика. — Он показал на дверь. — Сначала вы. По одному.
— Вас увольняют. Это правда?
— Я об этом еще не знаю. Но думаю, что да.
— А за что?
— Многое накопилось. Но главное вы и сами понимаете: в школе с вами были, вам преподавали учителя, которые не хотели из вас воспитывать приспособленцев, трусов, лжецов. Вы знаете, конечно, кто эти учителя.
— Вы!
— Вы, Михаил Ильич!
— Ну, я тоже старался. Я рад, что вы это понимаете.
— А радио, Михаил Ильич? Это не вранье?
— Что ты имеешь в виду? Что я сочинил произведение на тексты «Правды»?
— Ну, хотя бы…
— Это верно.
— Они говорят, что увольняют вас за это.
— Глупо. Но думаю, тут уж все заодно.
— А услышать можно — это ваше сочинение?
— Услышать? Не знаю, что вам ответить. Это же крамола теперь, не так ли?
— Ну и что? Наплевать. У кого-нибудь дома?
— Посмотрим. Во всяком случае, не сейчас. Сейчас вам это ни к чему.
— Я вам хочу сказать, Михаил Ильич, объявить от имени класса, мне поручили, что в ответ на ваше увольнение мы в знак протеста объявляем сидячую забастовку и, приходя каждый день в школу, отказываемся заниматься в классе, пока вас не восстановят. Это решение принято единогласно при трех воздержавшихся.
— Послушайте, ребята! — вскочил Ахилл. — Да это вы единогласно сошли с ума!
— Нет! Нет-нет!
— Это они сошли с ума!
— Гады!
— Тихо-тихо! Не галдите. У меня болит голова. Давайте поговорим спокойно.
Ахилл поднял руки:
Класс смолк. Все смотрели на учителя.
За окнами серел московский зимний полдень. Был один из первых дней февраля, и много чего в этот день, в этот миг повсюду происходило — симультанно, синхронно, одномгновенно.
В жизнеописаниях людей, чьи имена хранятся в истории человечества, так же как и в трудах, посвященных самой истории, нередко можно увидеть так называемые синхронистические таблицы — списки дат и событий, помещающих то, о чем говорится в данном труде, в общий временной контекст мировой культуры, истории, цивилизации. Нам, положим, дают в одной строчке узнать, что испанец Сервантес и англичанин Шекспир жили в одно и то же время, оба умерли в 1616 году, когда Францией правил Людовик XIII, а в России первый Романов. Таких культурно-исторических параллелей, конечно, бесчисленное количество, размышлять над ними для ума полезно, чем, между прочим, Ахилл любил в юности заниматься. Однажды он, например, открыл для себя, что летом 1917 года, меж двух революций, потрясших Россию, в дни большевистских и корниловских мятежей, молодой Прокофьев писал «Классическую симфонию», а молодой Пастернак писал книгу стихов «Сестра моя жизнь». В книге есть стихотворение «Сестра моя — жизнь и сегодня в разливе». В Разливе в это время жил Ленин, вернувшийся в Россию из Швейцарии, где тогда же, летом 1917 года жил молодой Стравинский, в Россию уже не вернувшийся (не считать же возвращением его короткий сюда концертный визит 1962 года)…
Но, вообще говоря, есть в нашем представлении о симультанности событий великая ирония. Уж очень мы хотим приписывать все только случаю и тем, конечно, признаем свое бессилие увидеть связь — увидеть связь времен, — соединяющую множество отдельных происшествий в подвижную, живую и единую картину мира. И даже если сводка новостей в газете или на телеэкране старается дать в грубой, опрощенной форме эту картину, мы втайне чувствуем нечто похожее на раздражение: мы не хотим ощущать эту связь, внутренне мы ее отвергаем. Ведь каждый из нас есть вселенная, и все, что с нами происходит, есть события в себе и сами по себе, и мы знаем, что только лишь происходящее с нами реально, существенно и непреходяще, а все остальное — случайно, незначительно и иллюзорно. Ощутить всею плотью своей и разумом, как синхронно с вселенной твоей существуют еще мириады вселенных других, ощутить, поражаясь тому, как средь множеств событий, симультанно творимых тут — там, ближе — дальше от центра вселенной твоей, существует всего лишь одно небольшое событие —
Радио в этот момент сообщало, что сегодня в Москве небольшая метель, гололед и туман, температура минус восемь по Цельсию. А далеко-далеко, за океаном, Соединенные Штаты страдали от внезапного сильного холода и невиданного снегопада, там не летали самолеты и застревали машины. Новоизбранный президент США обращался к народу с призывом преодолеть энергетический кризис, вызванный и необычайно холодной зимой, и политикой нефтедобывающих арабских стран. И еще, обращаясь к народу, президент подтверждал свои обязательства по защите прав человека в мире. Говорил он это тогда, когда московская оперативная группа гебистов готовилась к «делу» — схватить на улице одного из членов комитета «Хельсинки», созданного для того, чтобы следить, как права человека соблюдаются в СССР. Лейтенант еще одной оперативной группы писал в это время отчет о выполнении задания по слежке за квартирой гражданина М. И. Вигдарова и излагал на листе бумаги, что наблюдение не подтвердило присутствия в этой квартире приезжих из Ленинграда, почему и было принято решение снять пост. И в те же самые минуты Джордж сидел в поезде Ленинград — Хельсинки и вместе с другими туристами-англичанами приближался к советско-финской границе. Накануне Джордж, Майя и ее знакомый — товарищ по диссидентским делам — переписали на вторую кассету дубликат интервью с Ахиллом, выбросив из текста все, что относилось к скандальному сочинению, так что на этой второй кассете остался лишь рассказ композитора о его творческом пути и о его планах на будущее. Кассету с этим безобидным текстом Джордж положил в карман и был готов с притворным возмущением отдать ее таможенникам на границе, буде они захотят ее конфисковать. Но первую кассету с полным текстом интервью он надеялся провезти: она была вставлена внутрь толстого переплета принадлежащей Джорджу деловой книжки-календаря. Переплет этой книжки был накануне вскрыт, изнутри его удалена была набивка из кусков газеты (тамильский язык, сообщил своим помощникам Джордж), в освободившийся объем засунули кассету, переплет аккуратно заклеили, и книжка-календарь вновь обрела вполне девственный вид.
В московском Театре имени Вахтангова шел дневной спектакль «Принцесса Турандот», и его намеревался было посетить заместитель министра культуры (к нему приехала из Кишинева его племянница, дочь молдавского партийного секретаря, днем она томилась от безделья, отчего у московского дядюшки и возникла мысль сходить с нею в театр), но вместо этого замминистра сидел вот сейчас в своем кабинете, напротив него за длинным столом истуканно торчали фигуры Бартелева и издательского Директора, а слева от хозяина кабинета, почти в углу, находилась еще одна персона, чья молчаливая замкнутая внимательность не вызывала сомнений в ее принадлежности к славным чекистским органам.
Зам говорил, Бартелев и Директор слушали, человек в углу присутствовал. Речь шла о Вигдарове, и дело было важным и деликатным. Вигдаров дал повод нашим идейным врагам воспользоваться его именем в целях разжигания антисоветской истерии, и наши власти этого без последствий оставить не могут. Как видите, говорил замминистра, это всем нам неожиданная неприятность, потому что по нашему ведомству. Но нам дается возможность нейтрализовать и даже использовать Вигдарова в интересах страны. С ним необходимо провести работу, провести срочное собеседование. Он должен немедленно выступить с заявлением, в котором вещи будут названы своими именами: клевета, провокация, нарушение его авторских прав, он должен заявить, что протестует, а главное, в заявлении должен быть раздел, где говорится о полном отсутствии у нас в стране нарушений гражданских прав и, в частности, свободы творчества. Такое заявление очень важно, так как Вигдарова знают на Западе, и о нем там сейчас вещают все «голоса» и пишут в буржуазных газетах. Текст его заявления сейчас подрабатывается и будет готов часа через два. Вам понятно? — спросил зам обоих своих посетителей, которым только теперь становилось ясно, зачем их на министерских машинах вдруг привезли сюда. Последовала пауза, а потом Директор робко спросил, а кто же с Вигдаровым будет говорить? На это отвечено было: вы, и вы тоже, сказано было Бартелеву, каждый отдельно. Ведь вы, товарищ Бартелев, как нам известно (тут у замминистра непроизвольно приподнялось левое плечо, и это означало, что «известно» относится к человеку, который сидел в углу и который накануне с Бартелевым побеседовал), собирались Вигдарова привлечь к своей работе (Бартелев дернулся, как будто хотел тут же вскрикнуть «нет-нет!»), и вы можете это ему подтвердить, мы даже будем заинтересованы послать его за границу, как вы хотели. Нам будет полезно показать за границей — ха-ха! — бывшего музыкального диссидента. Но вы понимаете, все надо связать с его поведением. И в этом ваша задача — сбить с него фронду и показать ему всю серьезность его проступка. Он должен, с одной стороны, понять, что может искупить свою вину, а с другой — что может быть привлечен к ответственности. Ваша миссия, товарищ директор, тоже важна. Вы ведь публикуете его статьи по педагогике? Ну, это пустяки, этим Вигдарова не привлечь, вы должны ему обещать, что начнете печатать его ноты, то есть его музыкальные сочинения. Можете еще сказать, что фирма «Мелодия» заключит с ним договор на грамзаписи. Вы видите, на что мы готовы пойти? Ведь он модернист-формалист. Но в данном случае мы закроем на это глаза. Тут шевельнулся человек в углу и многозначительно тихо сказал: еще одна линия есть, его дочь, вы не знаете, в Ленинграде, вот-вот, ее надо забрать, они там стали тоже распускаться, но это мы при случае сами ему скажем, что, если будет несговорчивым, дочь арестуем, так что вы имейте в виду всю серьезность.