Феликс Розинер – Избранное (страница 47)

Хохот заглушил и «Рио-Риту», и Ахилла, танец распался, Лина обессиленно держала обе вытянутые руки на плечах Ахилла и так смеялась и смеялась, закидывая и опуская голову, и среди смеха выговаривала с трудом: «Сума… сшедший! сумасшедший!..»

То, что иное прозванье Лины, которая была Полиной — Полей, имело отношение к имени ее подруги Ксени, юный Ахилл не знал. Много позже он установил, что старинные именословы легко заменяют одно на другое, позволяя Полю звать Ксеней и наоборот. Обе они, оказалось, были двумя ипостасями женского идеала — Поликсены, воплощавшей собою свойства обеих подруг Ахилла. В нее-то, в Поликсену, Ахилл и был влюблен. Ее имя и значение этого имени «очень гостеприимная» служили свою службу ревностно и недвусмысленно, однако молодость Ахилла долго еще оставалась причиной того, что он блуждал меж двумя, безнадежно стремясь то выбрать, то отделить — и не просто одну из девушек, а какую-то одну из двух субстанций в своем чувстве к ним обеим. Он, конечно, не понимал, да и не мог тогда по молодости лет понять, что женский идеал, к которому он устремился в эти восемнадцать лет, недостижим: ведь чувственное противолежит духовному, ведь низ природой противопоставлен верху, и Поля — воплощение ума, способностей к математике и шахматам (она была перворазрядницей), чья красота несла в себе эллинские прототипы, была, естественно, во всем иной, чем Ксеня, которая вела себя умно и умно рассуждала только потому, что интуиция в ней развивала и поддерживала до поры до времени качества, угодные окружению, — сперва родителям, потом мальчишкам-одноклассникам, а теперь и этим умничающим юношам-студентам, тогда как Ксенину натуру с отрочества захватили полыхания простых страстей — влечения к телесному общенью женского с мужским, страстей, прорывавшихся в тембрах ее голоса, в каждом жесте, в мимике, в походке и в стати ее превосходного тела, которому, если и тут искать прототипы, то пусть не в излишествах, положим, рубенсовских форм — к ним Ксения придет с фатальной неизбежностью, — а в умеренной роскоши Тициановых златоволосых моделей, у нее и были золотые волосы, которые она то распускала соблазнительно, то повивала скромной тяжелой косой вокруг головы, над деликатным выпуклым лобиком. Все было предусмотрено прекрасной Поликсеной для того, чтобы, растерянный уже в ту самую минуту, когда, держа в объятиях танцующую Ксеню, Ахилл смотрел на Полю, он раз и навсегда запутался в своих внезапных чувствах и тем обрек себя на неизбывные метания средь вечной двойственности чувств разумно мыслящих мужчин к разумно чувствующим девам…

Все это длилось уже больше года. Негласный договор внутри кружка сводил все отношения к тому, что парам невозможно было образоваться. Две девушки, как в том Эмиль однажды под строгим секретом признался Ахиллу, и были с самого начала призваны в сообщество «для прикрытия», чтоб любопытный посторонний взгляд в них видел самую обычную «компашку» — с вечеринками, прогулками, ухаживанием и прочим. И показной этой видимости отношений девиц и ребят не полагалось быть чем-то иным, настоящим, хотя то с одной стороны, то с другой — опасность этого существовала. Мальчики испытывали постоянно соревновательное волнение. Девочки, при том что и они читали горы скучнейших книг и готовили сложные рефераты, были на положении королев — правда, в конституционных рамках, не позволявших властвовать над мужским парламентом. Был с самого начала центр всеобщего мило-желательного напряжения: явная симпатия Эмиля к Лине (являлась ли столь же заметной симпатия обратная — Лины к Эмилю, — оставалось до поры до времени загадкой). С этим все мирились, признавая молчаливо первенство вождя и организатора и в этой опасной и тонкой сфере. Эмиль, однако, держался корректно: не было известно ни одного случая, когда бы он общался с Линой за пределами кружка. И как-то не особенно к ним ревновали — и ребята, и Ксеня, так как все ощущали необъяснимым образом, что тут вряд ли возникнет что-то большее, чем только более высокий, нежели у всех, интерес самого умного к самой умной: поскольку и Лина, и Эмиль принадлежали к породе тех, кто все свои поступки, чувства, мысли поверяют твердой моралью разума, — буде таковая есть. Что же до Ксени, то она могла в любом из мальчиков найти безумного поклонника, когда бы только захотела, и потому потенциальное обилие вариантов вполне компенсировало ей тот прискорбный факт, что вождь и вдохновитель был обычно повернут к Лине, а не к ней. Так выглядело поле тяготений, царивших в кружке, когда Ахилл, появившись в нем, сместил силовые линии и вызвал напряженность, скоро ставшую весьма густой. Прямой и, возможно, первой причиной тому послужила напряженность его собственная, которую другие не могли не ощутить, — и прежде остальных, конечно, обе девушки. Ахилл с тоскою констатировал, что влип — влюблен, что он влюблен отчаянным и беспросветным образом и что влюбленность его носит безобразный, мерзопакостный характер, потому что днем он тоскует по Лине, хочет видеть ее, говорить с ней, играть ей музыку, сидеть с ней на концерте, просто ощущать ее присутствие, как чудо и подарок, а вечерами, и в ночных нечистых сновидениях, и под самое утро, перед тем, как разлепить глаза, он жаждет Ксеню — впиваться в ее губы, тесно к ней прижиматься, держать ее в объятиях до задыхания, до стона, скрежета зубовного… Он мучился и убегал от самого себя, затискивая в сутки столько дел, чтоб ни минуты не было на эту глупость, поедавшую его, но неизбежно по два раза в месяц он их обеих видел, говорил и спорил у них на виду, ловил внимательный взгляд Эмиля, потом смотрел то на одну, то на другую и читал желанье в глазах у Ксени и вниманье к каждому слову его в глазах Лины, — ровно горящих, как будто готовых обвинить, — кого? в чем? — наверное, его, Ахилла, за то, что он таков, а не иной. По уровню своих докладов-рефератов и по умению вести нелегкие, дотошные и долгие их споры он быстро оказался рядом с Эмилем. При этом уступал ему Ахилл и в непреклонной строгости логики, и в знаниях, и в качествах памяти, у Эмиля блестящей. Но Ахилл на фоне суховатого и педантичного Эмиля выделялся живостью мышления, в котором доказательство заменялось нередко догадкой и внезапным озарением. Эмиля слушали внимательно — Ахилла с удовольствием. Эмиль докладывал с точностью и четкостью — Ахилл с импровизационной легкостью, парадоксально и, бывало, противореча самому себе. Эмиль уступал в споре нечасто, с трудом, борясь до последнего, — Ахилл, если его оппонент начинал склонять к своей правоте, сдавался быстро, даже с удовольствием, как будто этим избавлял себя и другого от лишней работы. Интерес Эмиля был в дальней цели, не ясной еще ему самому, — интерес же Ахилла был ежеминутен, он жил тем, что происходило в кружке, и это тоже чувствовалось всеми. Постепенно появилось подспудное деление участников кружка на больших или меньших приверженцев Эмиля и Ахилла, чего ни тот, ни другой, к их чести, сперва и не замечали и чего Ахилл, конечно, никак не хотел. Но однажды во время какого-то бурного обсуждения Эмиль и Ахилл оказались на позициях, прямо противоречащих, все стали присоединяться кто к кому, двое ребят поддержали Ахилла, один — Эмиля, и с ним же оказалась Лина.

— Трое на трое, — сказал Эмиль. — А ты, Ксеня?

Ксеня увидела в ситуации стороны, которые другим и не приходили в голову. И она разыграла отличный этюд на тему: «Я — женщина!» Щуря глаза и тонко улыбаясь, она обвела всех медленным взглядом, остановилась на Ахилле и проговорила своим грудным голосом — низко, с нарочитой томностью в интонациях:

— Я-a? Я всегда за Ахилла!

И тут Эмиль взорвался, — взорвался, прежде чем до него дошла вся глупость Ксениной забавы, мимо которой нужно было всего лишь пройти усмехнувшись, не более того: он же, болея за «дело», слепо накинулся:

— Что значит — «всегда»?! — кричал он. — Как ты можешь говорить такую бессмыслицу?! «Всегда» у нас должно быть только в одном смысле: всегда иметь свое мнение! Всегда только свое! Мы что — комитет комсомола?! Если ты не можешь выбрать четкую позицию сразу, нужно думать еще, а не кидаться на чью-то сторону! Мы ищем решение, а ты исходишь из личных..! — Эмиль с разбегу остановился. Последнее слово шлепнулось, как если б что-то смутное, висевшее среди морских прибрежных вод, вдруг выплеснуто было на песок и все увидели: медуза. Которой лучше не касаться — острекает. Да и бесформенная, мокрая она, бесцветная — бр-р-р… Из личных — чего? Пристрастий? Соображений? Чувств? Именно и не хотел Эмиль касаться «медузы», он ее испугался, умолк, и все испугались. Мгновенье тишины застало их врасплох: надо было что-то сказать, а они молчали.

Через пятнадцать примерно лет, когда Ахилл обсуждал с мудрым вождем и учителем перспективы развития социализма с чистым лицом в свете событий Пражской весны и когда Ахилл съязвил что-то насчет их давнего кружка, вроде того, что вот они, мол, тоже думали заняться изготовлением моечных средств для все той же грязной морды, Эмиль сказал: «Помнишь то собрание, когда я заорал на Ксеню, а потом замолчал, и все мы молчали? Это был момент фазового перехода. С этого момента мы стали другими. И кружок стал другим. Хотя внешне все продолжалось по-прежнему еще долго».