Феликс Розинер – Избранное (страница 35)
Он стал заниматься со Славкой — и в Красном, и в Москве — и радовался каждому часу, проведенному рядом с мальчишкой. Настену он, однако, разочаровал. По простоте своей она, конечно, думала, что во время их занятий ей постоянно будет слышно, как играет ее сын или как играет учитель, демонстрирующий ученику правильное исполнение различных гамм, сонатин, инвенций и баркарол (она очень любила «Баркаролу» Петра Ильича и даже говорила: «Слушаю ее и плачу»). Меж тем она обычно слышала то отдельные удары по клавишам пианино, то короткие пассажи и аккорды, прерываемые долгами разговорами и смехом, спорами, криком восторга или громким проклятьем. Сперва она спрашивала Славика, куда они продвинулись сегодня? — он отвечал, что никуда. А чем же вы занимались? Уменьшенным септаккордом, слышала она от него. Но как-то сам Ахилл объяснил ей, что учит Славика теории и композиции, и пусть мама не мечтает, что ее сын станет знаменитым пианистом, ему это не нужно. «Я был в его музыкальной школе, — сказал ей Ахилл, — и говорил с преподавателем фортепьяно. Он со мной согласился. Славик будет с ним заниматься по-прежнему, но лишь столько, сколько это необходимо. Без обычного натаскивания». — «А консерватория? Он поступит?» — забеспокоилась Настена. Что ей мог ответить Ахилл? «Ему надо будет постараться, — сказал он неопределенно. — Но он и до консерватории успеет стать музыкантом».
Все это было непонятно, и повергло Настену в сомнение, верно ли она поступила, позволив ребенку общаться с Ахиллом. Но два-три звонка к знакомым из музыкальных кругов ее успокоили: действительно, назвав Ахилла Вигдарова, она тут же слышала в ответ удивленные возгласы и вопросы: как ей удалось? откуда она его знает? — и в тоне подобных вопросов Настена легко различала зависть, что было очень приятно. Словом, это разочарование снялось, другое же возникло и стало причиной вечных колебаний в настроениях Настены, когда дело касалось и Ахилла самого, и его отношений со Славиком и с Мароновым. Она никак не могла взять в толк, почему Ахилл, одинокий, такой симпатичный мужчина в самом, что называется, возрасте не обращает на нее внимания. Обычно при разговоре с мужчиной ей хватало особенной интонации, чтобы началось ухаживание. На Ахилла это никак не действовало, и это-то при его музыкальном слухе! Были и пристальные взгляды, и прищуры через стол, и рассеянное покусывание губы, он не отвечал ей и на это, хотя однажды Настена и поймала, как Ахилл, глядя на нее, справлялся с возникшей в углах его рта улыбкой. Все это и раздражало ее, и дразнило, и она решила, что Ахилл затеял с ней длительную игру и что в эту игру, может, даже и интересно поиграть! Несколько раз приходила она к нему утром на дачу — «доброе утро, нам из деревни молоко парное принесли, несу вам баночку» или: «Варвара делала вчера печенье, берите к завтраку»; и у «летучей Настены» были еще какие-то поводы припархивать прямо из теплой постельки к Ахиллу и давать ему видеть, что у нее под шубкой есть только ночная рубашка. Но однажды Ахилл сказал: «Настена, большое спасибо, не обижайтесь на меня, но утром я, едва встаю, начинаю думать о работе, я в это время не могу говорить ни о чем». — «Ах, понятно, понятно, творчество!» — обиженно ответила она и стала появляться вечерами.
Что касается Маронова, то он обычно не упускал возможности остаться ночевать в Москве и отдохнуть от семейной жизни. Как-то раз он возвращался из города и, не доезжая до своей дачи, остановился и зашел к Ахиллу, который в тот поздний час занимался тем, что гонял по бильярдному столу шары. Стали играть и вошли во вкус, и было уже много после полуночи, когда в дверь постучали: явилась Настена собственной персоной. Приди она с улицы, а не через боковую калитку, Настена увидела б машину мужа и ушла б домой, но теперь пришлось ей что-то щебетать, встревоженно поглядывая то на Маронова, то на Ахилла. Они продолжали играть, пока наконец Настена не сказала: «Пойдем, Олег, отвези меня домой». И вдруг Маронов ей ответил: «Нет. Как пришла, так и уходи. Не мешай нам играть. Мы отдыхаем». Маронову его дерзость, как он рассказал потом Ахиллу, стоила долгой ночной истерики. Ахилл же, едва Настена громко хлопнула дверью, сказал: «Дуэли на Красной речке не будет. Не подозревайте меня. И можете быть спокойны. Это полностью исключено». — «Да ведь летает же она, летает!» — сокрушенно сказал Маронов. — «Нет, — помотал головой Ахилл. — Здесь, со мной, не получится. Это вам мое слово». — «Ну и слава Богу, Ахилл. У вас есть чего выпить?» И когда они, стоя, выпили и стали жевать колбасу, Ахилл, поглядывая на растерянного Маронова, решил, что надо сказать еще несколько слов: «Вы благородно поступили, когда женились на ней после смерти Гамлета. Это всегда за вами. Если подумать, что Славик легко мог пропасть!.. Вы его сберегли. За это и я вам говорю спасибо. Когда-нибудь Славик это поймет». Глаза Маронова наполнились слезами. Вообще он был человек чувствительный, что обнаруживалось и в его сценариях.
С той поры Маронов стал относиться к соседу с какой-то трогательной заботливостью, и знаки его внимания постоянно сопутствовали жизни Ахилла в Красном: Маронов всегда старался привезти его на дачу и отвезти в Москву на своей машине, доставал для него продукты в писательском распределителе, брал на себя заботы о дачных бытовых делах. Принадлежащий миру кино, Маронов не раз и не два устраивал для Ахилла работу: заказы на киномузыку были тем, что позволяло ему безбедно существовать.
Настена же продолжала свое. При том, что она, конечно, по временам «летала» с кем-то и где-то, соблазнить Ахилла стало для нее, по-видимому, делом ее женской чести. К тому же она вошла в роль, чувство досады от недостижимого давало ей повод «переживать», то есть жалеть себя, раздражаться на ближних и ревновать — Ахилла к сыну и мужу, а их обоих — к Ахиллу. И, в общем, ей не было скучно. Ахилла эта ситуация не очень тяготила и всякий раз давала лишний повод взглянуть на себя со стороны и с иронией.
Но все было сложнее. Хотя внешне события не развивались, а каждый год, с осени, все начиналось как будто заново — Настена прибегает в шубке, Настена смотрит на Ахилла через стол, — это каждый раз показывало, что альянс Настены и Маронова не держится ни на любви, ни на уважении. Это чувствовал Славик. Прочитав в его записке
Теперь он туда возвращался впервые после всего происшедшего за два дня. Под гул мотора ночного такси, глядя, как в дальний свет фар вбегает припорошенная снегом дорога, он думал, что, как бы там ни было, Красный остается (еще не вырубили лес, еще не отравили речку, еще бетоном не заставили пространство поля), и он мечтал, что завтра, точнее, уже сегодня, лишь отоспавшись немного, займется снова тем, что не раз начинал и оставлял, — мистерией «Ахиллес», которую замыслил в незапамятные времена, когда впервые прочитал дневник Анны Викторовны и узнал из него об Эли Ласкове и о его опере.
Такси ехало по поселку, и Ахилл уже говорил водителю, где свернуть к его даче, когда перед ними возникла машина, стоявшая с открытой дверцей и светом внутри кабины.
— Из нашего парка, — определил таксист, когда ее задний номер стал легко читаем.
Около машины были люди. Ахилл вдруг понял, что рядом забор мароновской дачи и быстро сказал:
— Остановите.
Он вышел и увидел перед собой Славку и Леру. Водитель их такси стоял рядом и что-то им надсадно говорил.
— Что происходит? — спросил Ахилл. Ребята на него смотрели, как на марсианина.
— Не платят за поездку, — ответил водитель.
— Неправда! — огрызнулся Славка.
— Обдурить нас хочет! Сам денег не берет, а сам не отпускает, — невразумительно объяснила Лерка.
— Так и быть, добавляйте десятку, — стал говорить Ахиллу таксист, — у вас есть за них заплатить? Вы знакомые?
— Постой, постой, — подошел к ним шофер Ахилла. — А, Кузьмин, здорово! Сейчас разберемся, — тихо и успокоительно сказал он, похоже, только для своего пассажира. — Сколько он с вас запросил? — обратился он к ребятам.
— Вот, двенадцать, — показала деньги Лерка. — А он еще просит.
— Двенадцать в один конец, объясни им, Васильич, — сказал Кузьмин.
— Видите, хочет еще хотя бы трояк урвать, — снова Ахиллу негромко сказал Васильич, шагнул вперед и взял из рук Лерки деньги. — На, девочка, два рубля обратно. Бери, Кузьмин, десять. Поехали! — распорядился он.
— Ты что, старик?! — поразился Кузьмин.
— А то, что я взял с человека десять, и тебе того же хватит.
Потрясенный предательством Кузьмин, мотнув головой, молча полез на свое шоферское место.
Машины уехали. Стало тихо.
— Как же вы тут оказались среди ночи? — спросил Ахилл.
— Мы были у Славки, и он вспомнил, что здесь учебники на завтра.
— Вспомнил после полуночи?
— Угум… — промурлыкала Лерочка.
— Кто-нибудь знает, что вы приехали? — Ахилл вдруг понял, что играет роль занудного родителя, если не деда.
— Знает, знает, — снисходительно ответила девчонка. В темноте было видно, как она во весь рот улыбается. — Мать в Сенеже. А Славкин отец… — Она хихикнула.