Феликс Розинер – Избранное (страница 34)
Они звонко чокнулись, выпили, и Маронов сказал, что незачем завидовать, что можно к ним приезжать в любой день, можно у них ночевать. «Места, сами видите, у нас много», — сказал Маронов, и Настена быстро подхватила: «Комнату вам предоставим отдельную, пианино у нас. Инструмент очень приличный, правда, Славик? Скажи!»
Славка — тогда лет одиннадцати — дернулся и глянул на Ахилла. Рот у мальчишки кривился улыбкой, вид у него был затравленный, и Ахиллу стало понятно: ребенка хотят пристроить к известному музыканту. Настена будет верещать подружкам по телефону и у парикмахерши: «Мой сын, вы знаете? — у Ахилла Вигдарова, я так довольна! У Вячеслава способности, я не могла его отдать в чьи-то случайные руки!»
«Спасибо, — сказал тогда Ахилл и с важным видом поднял указательный палец. — Творческой личности нужен покой, — провозгласил он и ткнул пальцем в Славку. Тот опять на него посмотрел, уже в недоумении, и Ахилл ему почти что подмигнул. — А не пианино!» — закончил он патетически, Маронов засмеялся, Настена, не обнаружив в услышанном несерьезности, закивала: «Ах, конечно, конечно, как это верно, ведь это подумать! — ладно бы у писателей или в кино, — но ведь
Ахиллу пришлось объяснить, что он пошутил, что как бы музыка ни сочинялась — за клавиатурой или за столом, — инструмент композитору нужен. «Вот видите! — воскликнула Настена. — Поэтому я и говорю: у нас условия! не будем вас тревожить! Славик спокойный и…» — «Мам, хватит!» — взвился мальчишка, Маронов тут же предложил: «Давайте, Ахилл, за творчество!» Дурацкая сцена так ничем и не разрешилась, и Настена во время обеда держалась нервозно — то возбужденно много говорила, то вдруг надолго умолкала, обиженно поджимая губы. Славка маялся и при первой же возможности сбежал. Маронов много пил, сперва водки, потом, когда позвал Ахилла наверх, в кабинет, глушил коньяк. Все больше пьянея, Маронов стал откровенничать, жалеть себя и поносить Настену, говоря о ней «летучая женщина», ей из дома, как из скворешни, залетит к кому-нибудь в постель — и обратно, домой, как ни в чем не бывало. Вот так однажды и ко мне залетела — от Мансурова, помните его?
Ахилл хорошо его помнил. Гамлет Мансуров явился в мир кино на короткий срок, просиял метеором — и сгорел, исчез так же внезапно, как и появился. Он был физиком, работал в Дубне и стал известен своими песнями, которые, как многие и многие, сам под гитару и пел, — Ахилл раза два его слышал: среди поющих физиков, геологов и журналистов Мансуров выделялся явной музыкальной одаренностью, гитарой он владел отлично и в сопровождении использовал весьма непростые гармонии. Он был артистичен, красив и всегда возбужден. Вдруг появился на телевидении: окончил курсы во ВГИКе, стал оператором и начал снимать короткометражные фильмы. Получил сразу несколько премий, было с ним большое интервью в журнале «Кино», — он говорил, что на смену кино поэтическому, которое, как он считал, изжило себя к середине 60-х, должно прийти кино музыкальное, — в том смысле, какими бывают музыкальная проза, живопись, движение и речь. И он, Мансуров, в этом направлении работает, он сам поставит фильм, в котором воплотит свои идеи, сценарий им уже написан…
Он интересовался музыкой Ахилла и, когда исполнялись его сочинения, старался концерта не пропускать, в антракте или после окончания обязательно к Ахиллу подходил и начинал говорить: «Да, это стоящая вещь. Мне это нужно! У вас там идеи. Я ими хочу воспользоваться. Вы в среду свободны? Я буду петь. Приходите». Каждый раз что-то в этом роде. И Ахилл подумывал даже о том, чтоб с этим романтиком поработать как-нибудь вместе на вечно влекущем и вечно загадочном опытном поле, где такие, как Гамлет Мансуров и сам Ахилл, стараются вывести разного рода гибриды искусств… Но человек погиб: на съемках взорвался «юпитер», стал гореть кабель, Мансуров бросился отключать питание и попал под ток. Мрачно говорили, что опыт физика его не спас.
«В эту самую ночь, — громким шепотом хрипел сильно захмелевший Маронов, — когда с ним случилось, я, понимаете, тут вот, на этом вот диване, с его б… женой!?! — понимаете?! — трахаюсь, это Настена не забывает. А в нижней комнате ребенок. Заплакал». Ахилл переспросил: «Настена была женой Мансурова? И ребенок?» — «Его, его! Славка его, — повторил Маронов. — Так я на даче ее, отца ее то есть, и остался. Заменил, значит, Гамлета. А почему? От жалости, а? По-христиански: пожалел ее. Ребенка усыновил. А по правде говоря, мне силы воли не хватило. Вцепилась. А я, сказать, не вырывался». Ахилл счел нужным его подбодрить: «Вы сколько уже?» — «Скоро десять». — «Молодая, красивая. Сын ваш, похоже, неплохой мальчишка. В чем же дело?» — весело сказал Ахилл. Маронов застонал: «Ох, не говорите! Вздорная она. Это хуже всего. И тоже, как с ним, — летает. Летучая баба. Однажды я ее избил, представьте. Так это ей в удовольствие было! Поревела, потом говорит: „Наконец ты ведешь себя, как мужчина!“»
В поздних сумерках Маронов стал водить гостя по пустынным просекам поселка. Темные большие дачи огромными валунами торчали средь хвои деревьев. Маронов называл владельцев, голос его при этом подпрыгивал, и трудно было понять, издевается он или благоговеет перед именитыми хозяевами дач. Около одной из оград он остановился: «Тут хозяин зимой не живет. Приезжает раз в месяц взглянуть, все ли в порядке, а чаще мне звонит, просит зайти, пройтись по дорожке, свет иногда зажечь вечером, — показывать ворам, что в доме кто-то бывает. Давайте войдем».
Они прошли к дому, Маронов отпер двери, щелкнул выключателем, и при вспыхнувших под потолком желтых светильниках Ахилл увидел нечто странное, — возник перед ним большой зеленый бильярд — кажется, картина Ван-Гога («Ночное кафе в Арле», 1888), — как нарисованные, без объема, несколько плетеных кресел и дальше, к правому углу этой просторной залы, нечто длинное, коричневое и прямое, — нет, не гроб, а прямострунный древний рояль.
«А слева, смотрите, ниша с тахтой, как еще одна комната, — показал Маронов, — наверху еще три, две с кроватями, спальни, в третьей книги, письменный стол. Но, главное, здесь вам, салон этот, нравится?» — спросил он. «Очень», — ответил Ахилл, и Маронов изложил свой план: он поговорит с хозяином, пусть тот возьмет небольшую плату, у Ахилла будут еще кой-какие расходы за газовое отопление и за свет, — и тут можно жить до исхода весны, до самого лета. В качестве сторожа и квартиранта. Кататься на лыжах, гулять по окрестностям, видеть весну, слушать птиц! Жить в раю! А в московский ад погружаться по надобности, иногда. Ахилл попробовал рояль, — этот ящик неплохо звучал, потратить на чистку его, настройку, на мелкий ремонт лишь день или два, — и он еще вполне послужит.
Они вернулись к Мареновым, и в передней, снимая куртку, Ахилл прислушался: на фортепьяно игралась некая фуга, ошибки в голосоведении которой говорили о неопытности сочинителя, но в целом это строилось верно, строго, с явным пониманием смысла дела. «Это — мальчик?» — спросил Ахилл. Маронов вздохнул: «Славка талантливый. Да ведь с такой мамашей… Послушайте, Ахилл: давайте я увезу сегодня Настену, а Славку с Варей оставим, и вы заночуете. Покатаетесь с утра еще, с мальчишкой поговорите. А я к обеду вернусь, и вечером вместе в Москву».
Утром Ахилл дождался, пока ребенок проснется, и Варвара его накормит, вошел в его комнату и предложил ему: «Пошли на лыжах. Покажешь, где лучше кататься».
Они ходили по лесу и в поле больше трех часов, оказался Славик выносливым и азартным, но к концу прогулки все же здорово устал:. Ахилл сложил четыре палки, протянул их назад, как оглобли, Славка за них ухватился, и так они, смеясь и падая в снег, доехали до дому. Пили с Варварой чай, и Ахилл завоевывал ее расположение, расхваливая чай и пирожки с капустой. Когда с едой покончили, он Славику сказал: «Пойдем. Я хочу кое-что тебе показать». Они сели перед инструментом, и Ахилл повторил эпизод фуги, которую слышал вчера. «Смотри: здесь ты сразу пошел вниз… поэтому здесь… понимаешь?» — «Да-а, а что же делать? Вверх нельзя». — «Конечно, нельзя. Значит, идти вниз, но только чтобы не попасть сюда, — что надо?» — «О! Понял, понял! Я вот тут… — Славик локтем оттолкнул руки Ахилла, стал играть сам, — вот тут! задержаться… а теперь уже можно вниз… Получилось!» — «Получилось», — подтвердил Ахилл и непроизвольно посмотрел на мальчишку сбоку, — хотел воочию узреть на этой детской физиономии печать гения…
Спустя несколько дней Ахилл поселился в Красном — на даче с бильярдом и роялем. А пожив в этом странном доме совсем немного, понял, что он и в самом деле обрел благодать: работать здесь можно было спокойно, быстро, с полной сосредоточенностью, спалось ночами отлично, среди дня лыжный бег и хожденье по снегу в валенках давали голове-трудяге отдых, и вечером снова можно было сидеть перед нотной бумагой, — линейки и лыжи, палки, бумага и снег — движенье и усталость, бег и мерное скольженье, созерцанье пространств и слушанье — выйти наружу, во тьму, смотреть в небеса и слушать звяканье звезд на поясе охотника. Сутками не видеть никого, ни с кем не говорить. Носить в себе предвиденье будущей музыки и быть уверенным, что она не собьется, не уйдет, а укрепится и обретет сама ей нужные цвета и линии, тебе ж оставит ремесло: на плоскости бумаги нанести ее черты — объемы ее звучащего тела.