Феликс Розинер – Избранное (страница 124)

Татти навострила ушки. Ее хлебом не корми, дай только послушать такие вот россказни.

— А какие у них дисциплины? — быстренько спросила она, и при этом ее голос даже чуть подрагивал, подвизгивал в предвкушении очередных глупостей Клеффа.

— Известно какие, — равнодушно сказал Клефф. — Клещедерство первое и второе. Разложение на члены и сухожилия. Костодолбление. Котлонадзор. Технология зловония и дымообразования.

— Котлонадзор — это я слыхала, — задумчиво сказала Татти. — И разложение на члены. А вот клещедерство мне непонятно, особенно клещедерство второе.

— В консерваториях, как известно, изучают первую и вторую гармонии, — изрек Клефф. — А у них — первое и второе клещедерство. Понятно?

— Понятно, — кивнула Татти. — Ты всегда очень разумно и подробно объясняешь.

Клефф хотел продолжать в том же духе, но они уже были на пустом эскалаторе метро и снова стали целоваться, только дурашливо, без волнения.

— А там что? — неожиданно спросила Татти.

Клефф понял: эскалатор тоже гудел, и под ним, внизу, будто шла все та же большая работа…

Месяца через полтора они, эти два кровяных тельца, встретившиеся на разветвлении городских артерий, в который раз отправились бродить по переулкам, где нервный пульс вечернего города совсем не ощущался. Они и сами не знали, по каким местам идут — им было тихо и покойно, они вели какой-то серьезный разговор, — как вдруг Татти приостановилась и, улыбаясь, сказала, растягивая слова, что бывало, когда фраза рождалась у нее одновременно с мыслью:

— Па-аслу-ушай… А ведь где-то здесь чертова профтехшкола.

— Что? — не сразу сообразил Клефф, но тут же засмеялся. — Верно! Пойдем?

Схватившись за руки, они чуть ли не побежали, сперва по переулку, затем проходным двором, а потом и по улице, которая вот-вот должна была упереться в церковь.

Но улица вышла на широкую площадь.

Сияли светильники; шурша на подтаявших лужах, сновали такси; по-будничному мельтешили прохожие. Две пожилые женщины, повязанные белыми платками, стояли на тротуаре с хозяйственными сумками в руках и тараторили, то и дело перебивая одна другую. Люди чуть сворачивали, обтекая их круглые спины, и ныряли в стеклянный аквариум нового магазина.

— Простите, вы не знаете, здесь была церковь? — обратилась к женщинам Татти.

— А как же? Была, — ответила одна из них и под домиком толстого шерстяного платка задвигала головой влево и вправо, бесцеремонно разглядывая Татти и Клеффа.

— Знамения, — подтвердила вторая и то ли с неодобрением, то ли с подозрительностью в голосе спросила: — А вам на что?

— И то сказать, — пожал плечами Клефф и повернулся к Татти. — И ни на что вовсе, правда?

Когда они прошли с десяток шагов, Клефф оглянулся. Женщины стояли неподвижно, пристально глядя им вслед. Татти поежилась.

— Было — и нету, — сказала она.

— Меняется облик нашего города, — свежим голосом воскресного радиодиктора заговорил Клефф. — Там, где еще вчера были пустыри, сегодня возникли прекрасные здания. Там, где вчера были прекрасные здания, сегодня… Пойдем куда-нибудь кофе попьем?

— Или не кофе.

Однажды Клефф среди дня позвонил Татти на работу. Был очередной период, когда становилось невыносимым оставаться друг без друга, без той, пусть даже недолгой близости, что потом давала им возможность прожить еще какой-то кусок жизни.

— Вроде бы получается, — сказала Татти.

— Когда же? — спросил Клефф и по тому, как Татти промолчала, понял, что она может лишь односложно отвечать на его вопросы. — Ты смоешься в обед?

— Да.

— Надолго?

— Н-нет.

— Часа на два? На три?

— Вроде этого.

— Есть ключ? От той же квартиры? Понятно. Значит, времени мало?

— Да.

— Тогда иди прямо туда. Я беру такси и через пятнадцать минут буду. Татти!

— Да?

— У меня уже пересыхают губы.

— Н-ну, хорошо. Счастливо, — с конспиративной холодностью ответила Татти, но он уловил, как нелегко это ей далось.

Такси мчалось по набережной, когда шофер, кивнув головой куда-то вправо, сказал:

— Поплавка-то нету. Сгорел.

Клефф глянул через боковое стекло. Действительно, на этом месте, у парапета набережной всегда стоял дебаркадер, грубо выкрашенный голубой и белой краской. В нем помещался ресторанчик из тех, в какие никогда не тянет зайти.

— Сгорел?

Шофер ухмыльнулся:

— Проворовались.

А спустя пять минут Клефф уже прижимал к себе Татти, и целых два часа, и потом еще два, и еще один они были наедине и знали, что никто не помешает им здесь, и Татти махнула рукой на работу — пусть их застрелятся со своими проверками, ни черта мне не сделают, — и стало так прекрасно, и о стольком нужно было говорить!..

О сгоревшем дебаркадере вспомнилось недели через две или три, когда они поздним вечером, пройдя по мосту, свернули на набережную, чтобы направиться к ближайшей станции метро. На набережной они остановились и стали смотреть на дрожащие светлые полоски, которые ложились на черную воду от огней на другом берегу. Облокотившись о парапет, Татти долго глядела прямо перед собой и чуть улыбалась, а Клефф сбоку следил за выражением ее лица, думая, что она вот-вот скажет ему что-нибудь милое и смешное. Но Татти повернула голову и выпрямилась.

— Ха! Ресторанчик-то уплыл? — удивилась она.

— Дебаркадер? — уточнил Клефф, оглянувшись в ту же сторону. Он рассказал, как ехал здесь на такси в тот, еще совсем недавний, памятный им день, когда они были вместе, и повторил слова шофера.

— Заведение-то было паршивое, — с расстановкой, будто в чем-то убеждая себя, проговорила Татти. — Но мы здесь столько раз шлялись…

Клефф тоже почувствовал себя неуютно — словно человек, обнаруживший, что в его комнате отсутствуют какие-то, может быть, и ненужные, но привычные предметы.

Много позже выяснили, что тогда, на набережной, они испытали одно и то же. Потом им пришлось чуть ли не свыкнуться с ощущением внезапно обступавшей их пустоты, но тот вечер запомнился каждому именно потому, что оно, это ощущение, явилось к ним впервые, и если не было столь сильным, как не раз в дальнейшем, зато остро подействовало своей новизной. На виду у прохожих Татти вдруг метнулась к Клеффу и, крепко взяв его голову в пылающие ладони, быстро взглянула ему в глаза.

— Ты меня не разлюбишь? — спросила она, пытаясь улыбнуться.

«Конечно, разлюблю», — отвечал обычно каждый из них на подобные вопросы, и они начинали дразнить друг друга. Но тогда Клефф только посмотрел на нее ответным печальным и ласковым взглядом и увидел, что успокоил ее.

Вскоре неподалеку от этой набережной, в переулке, где всегда можно было посидеть на лавочке маленького скверика, зажатого среди старых, столетней давности особнячков, начали строить дом. К тросу, свисающему с шеи гусеничного крана, похожего на жирафу с отрубленными ногами, привязали металлический шар и с размаху стали швырять его, подобно мячу, о стены особнячков. В противоположность резиновому, этот мяч не обладал способностью отскакивать от стен. Скорее стены отскакивали от него и с шорохом опадали, обнажая балки, — так, как опадает от соприкосновения с воздухом истлевшая одежда на мертвом теле, когда раскрывают древнее захоронение: рассыпается в прах и являет миру безжизненные кости.

Татти и Клефф молча смотрели, как ставили забор, огораживая груды щебня и их скверик, где некоторые из лип стояли теперь с надломленными ветвями и ободранной, измятой листвой; как приколачивали фанерный щит с надписью: «Строительство административного здания ведет СУ №…»

Так, одно за другим, начиналась эта длинная цепь исчезновений. Дома, деревья, улицы — большие и малые пространства — выпадали из окружающего. Исчезновения все больше приобретали характер естественного хода событий. Именно так старались воспринимать их Татти и Клефф, чтобы хоть как-то с этим уживаться.

И однако, в происходящем было нечто, чего они никак не могли понять и с чем не могли примириться. Они убедились, что никто, кроме них, не замечает вокруг ничего необычного. Оказалось, что для всех мир каждый раз легко укладывался в новые границы, а то, исчезнувшее, никого не волновало.

Несколько позже события приняли новый оборот. На телефонные звонки к кому-нибудь из родственников или друзей и Татти, и Клефф стали получать ответы вроде того, что такие здесь не проживают, выехали неизвестно куда, а то и просто в трубке воцарялось молчание, в котором, однако, таилась некая жизнь: что-то потрескивало, шуршало, ползло куда-то вдоль проводов… Не добившись ничего путного, кто-нибудь из них ехал по знакомому адресу, надеясь застать нужного человека, но всякий раз случалось, что человек этот и вправду не жил на старом месте — давно уехал, бесследно пропал. Люди исчезали подобно строениям, а бывало, и одновременно с ними. Когда Клефф оказался в районе, где жил в детстве, лет двадцать назад, и рискнул завернуть к своему дому, он увидел лишь большой треугольник земли, усаженный чахлыми кустиками, между которыми стояли скамейки и мусорные урны. Были здесь и столик для домино, и песочница. В песочнице рылась девчушка лет пяти, и Клефф потерянно смотрел на нее, сидя на скамейке рядом с седоватым, крепким стариком, наверное, дедом этой девчушки.

— Дядя, ты чужой? — спросила девчушка.

— Я свой, — сказал Клефф. — Я тут жил, когда был таким же маленьким, как ты.

Девчушка с явным недоверием поглядела на Клеффа и, оттопырив губу, отрицательно покачала головой: