Феликс Розинер – Избранное (страница 122)
Аида
Посвящается Юле С.
В 10 часов утра Аида Борисовна, бухгалтер мелкооптовой конторы, помещавшейся в сыром полуподвальчике на далеком краю одного из тех закоулистых дворов, каких великое множество между Лубянской и ГУМом, — Аида Борисовна, а точнее Ида, потому что была она в паспорте Идой, и с детских лет бесчисленными родственницами прозывалась Идулей, но с той поры, как еще во времена девичества почувствовала, что мужчины ее имя воспринимают с некоторым, как бы сказать, смущением, что ли, и называть ее, полную, громкоголосую и часто некстати хохочущую брюнетку Идой им, мужчинам, бывает не слишком удобно, она стала Аидой, что к ней удивительно удачно подошло, ну и позже, даже много позже, когда помада на ее губах — всегда ярко-алая, положенная жирным слоем, — перестала выглядеть экстравагантно и часто оказывалась размазанной, когда она принялась интенсивно окрашивать свои волосы — достаточно нерегулярно, так что у корней обычно был виден серый просвет, — когда чулок под коленом мог целый день незамеченно ею морщить и когда одна и та же вязаная кофта с сатиновыми налокотниками не снималась всю осень и зиму, — то есть даже теперь, когда женщине было весьма и весьма за сорок, называли ее не иначе, как только — Аида, а про отчество никто и не вспоминал, — так вот, Ида — Идуля — Аида — Аида Борисовна, бухгалтер мелкооптовой конторы, ушла с рабочего места утром, в 10 часов, потому что страшно задергал зуб.
Несколько раз она вскрикнула от пронзительной боли, и ее главный, Герман Орестович, произнес назидательно:
— До нерва довели. Бескультурье.
— Подите к черту! — со злостью сказала Аида. — Это вы довели, трус несчастный! Гнием в проклятом подвале, а вы боитесь надавить на управление!
— Давил, — невозмутимо ответил Герман Орестович. — А вы при коллективе зря. Так нельзя.
Коллективом, кроме них двоих, проработавших бок о бок двадцать лет, были еще две женщины да девчонка-машинистка.
— Плевала я на ваш коллек… А-а-а! — взвыла при новой игольчатой боли Аида, и коллектив, сострадая несчастной, понимая всем сердцем, что тут не только на коллектив, а на весь Божий свет наплюешь, загалдел вперебой:
— Уходите, Аида! С ума сошли! С острой болью! Вас без очереди! Идите, идите, тут рядом, где мы прикрепленные! Прямо талончик просите — с острой болью без очереди обязанные!
— Сегодня можете не возвращаться, — сказал главный вослед.
— И не подумаю! — кинула Аида из дверей. — Господи, как мне все надоело!
В 10 часов Аида вышла из конторы, дошла пешком до поликлиники и увидала, что у гардероба стоит длинный хвост: на вешалке не было мест, но к регистратуре в пальто пройти не давали — горластая старуха преграждала коридорчик и напирала животом на нарушителей:
— В верхней одежде, сказано вам! А мне какое дело, с температурой аль нет — раздевайси!
— Подыхать на вашей вешалке, что ли? — орал верзила с лихорадочными глазами. — Двадцать минут стою по часам!
— И подыхай, подыхай! — согласилась старуха и быстро подняла свой локоть, на который Аида и натолкнулась. — Куды, куды?
Тогда, бормоча «ну люди, ну люди», Аида размотала шарф, выпросталась из рукавов и пристроила пальто на узком подоконнике.
— Украдут — не отвечаю! — предупредила гардеробщица.
— А я вас не прошу! Хоть сами крадите! — огрызнулась Аида, чувствуя, что говорит какую-то глупость. Но дерганья в зубе, которые все учащались, туманили ей сознание. Она оттолкнула старуху, подошла к регистратуре и очутилась в плотной толпе, осаждавшей единственное окошко.
— К зубному! — начала она. — Пропустите, я…
— К зубному! — ехидно повторили рядом. — Все к зубному.
— А я с острой болью! — продолжила она, как заведенная.
— Все с острой болью! — ответили ей.
— Издеваетесь, да? — повернулась Аида. — Наглый мужчина! Наглый!
— Что вы говорите? Я — наглый? А вы кто?
— Хамка! — сказала какая-то женщина.
— Не лезьте! Что, лучше других? Отойдите! — поднялся единодушный гомон, Аиду толкнули, кто-то схватился за ручку хозяйственной сумки и потянул назад. Но тут Аида завыла: сквозь череп ее стал винтиться такой раздирающий штопор, что она отпустила сумку и начала оседать на корточки, сползая вдоль стены.
— А не притворяется? — донеслось до нее.
— Пусть прямо идет! Без талончика примут! Без талончика! — заговорили доброжелатели.
Ее приподняли под локти, вручили сумку, Аида поплелась, придерживая щеку и тихо постанывая.
У входа в кабинет ее остановили. Таких, как она, с острой болью, здесь было еще три страдальца. Остальные глядели на них со страхом и, может, с сочувствием, но едва открывалась дверь, все в едином порыве бросались к сестре, убеждая, доказывая, умоляя и требуя. Аида твердила: «Я с острой болью! Примите! Я — с острой, я — с нервом!»
— Примем, — говорила сестра; кто-то избранный ею продавливался в кабинет, и дверь захлопывалась.
Аида раскачивалась на стуле, вздрагивала и охала, вскакивала, как все, при появлении сестры, пока та, наконец обратив на нее свой взор, не объявила:
— У врача на сегодня лимит с острой болью окончился.
— Как!? — завопила Аида. — Я час просидела! Да я не уйду!
— Не скандальте!
— Не имеете права! Впустите меня! Вы!..
— Гражданка, вы что? — растерялась сестра на мгновенье.
— Вот то!.. Расфуфыренная! — прошипела в лицо ей Аида и шагнула мимо оторопевшей сестры в кабинет.
— Боже мой, дня без скандала не пройдет! — сказала врач, сидевшая перед свободным креслом. — Явление. Ну, проходите, проходите. Что у вас?
— Шестой справа внизу, доктор. Может, удалить?
— Обойдитесь-ка без советов. Шире рот!
В 12 с лишним Аида Борисовна вышла из поликлиники. Самым отвратительным было то, что после всех сегодняшних мучений такие же, если не большие, предстояли ей впереди. На зуб наложили мышьяк, и боль уже отпускала. Но сколько раз придется ходить в поликлинику? Поскольку придется высиживать там, выматывать себе нервы? А квартальный баланс? Кто его сделает? Пушкин? Значит, задерживаться вечерами? Господи, ох до чего надоело!..
Она решила, что поедет сейчас домой, в свое Зюзино, вымоется под душем, возьмет «Королеву Марго» и ляжет в кровать и будет читать до вечера, а вечером будет смотреть телевизор, только надо купить себе что-то поесть, потому что захочется вечером есть, а в доме шаром покати, кажется, пара яиц на утро — и все, и Аида направилась к магазину, да нет уж — день выдался ей одно к одному, — налетела как раз на пьяненького у дверей мужичка: «обед у нас, кралечка, видишь, обед» — «какая я тебе кралечка, без двадцати еще, пусти!» — «кралечка, отойди, вишь, люди выходят, мешаешь!» — «черт пьяный, тьфу!» — обозлилась Аида, подскочила еще к одному продовольственному, но и его закрывали, она хотела махнуть рукой, доехать до своих Черемушек и зайти в какой-нибудь тамошний магазин, — но опять получалось по времени, что двух еще не будет, придется ждать, и Аида пошла пока в ГУМ, потолкаться там, посмотреть только, чтобы не соблазниться вдруг, потому что всего-то осталось рублей, может, семь, даже два трояка и копейки, помнит она, до получки, и если что-нибудь купит, даже пустячное, то не дотянет, но она купила — купила, дура, не удержалась, лак для волос, ну вот так вот, увидела и купила, дрянной, она знала, паршивый, вонючий лак, всего за два рубля — какой он может быть, за два рубля отечественный лак, если импортный стоит и пять, и семь — те самые семь, которые были в обрез до получки, теперь же вот срезала с них два рубля — а зачем? — вот и дура, и дура! — и стало Аиде тошно: купила она этот лак, растратила деньги, все идет у нее по-глупому и по-чудному, и зуб ее ноет, и надо купить колбасы хоть бы, что ли, к чаю! — да, чай-то, надо же, чуть не забыла!
В том же ГУМе выбила в кассе за колбасу, встала в очередь и обнаружила, что простоит она минут сорок, не меньше, да тут еще слух прошел, что кончается докторская по два тридцать, а будет только отдельная по два двадцать, которой Аида в рот-то взять не могла, — что за день у нее и в самом деле сегодня!
— Все приезжие, все приезжие, — рассуждали в очереди. — Понаехали, всю Москву обобрали. Если б не приезжие, не стояли бы. Все было бы свободно.
— Уж свободно… — проворчала Аида без особого желания вмешаться, просто оттого, что тошно ей было — тошно слышать общие глупости.
— А что же не свободно? Их миллион в день приезжает, — возразили ей.
— Глупости вы, гражданин, говорите! — ответила Аида, и вдруг ее прорвало. — Свободно! Где свободно? Я в своем Зюзине после работы шиш чего куплю, понятно? Какие в Зюзине приезжие? За мясом стой, когда ухватишь, молоко то есть, то нет, картошки нету нигде. А на периферии, командированные приезжают к нам за заказами, вовсе ничего, нигде ничего, понятно? Вот и едут! Глупости! Молчали бы, гражданин!
Но тут ей сказали: «гражданка…» И она умолкла на полуслове. Что-то было… повеяло чем-то таким… было что-то такое в этом, как было оно произнесено, это «гражданка», такое значительное, как мороз, как начальник из главка и некое воспоминание — очень далекое детство без папы, когда говорили ей «тише, Идуля, тише», когда она спрашивала у теток, где ее папа, а папа ее уехал — уехал и никогда не приехал, до самого этого слова, которое ре-не-реа-а-реальное-билитация, и при этом как бы приехал — как будто, но не приехал, так как приехал он одновременно с посмертно, и тут рассказали, ей все рассказали, как папа в столовой сказал, а к нему подошли и сказали, а все, кто вокруг, ничего не сказали, и это понятно, нельзя же сказать, вот глупый твой папа сказал и уехал, посмертно приехал, и снова сейчас посмертно приехал при слове «Гражданка…»