Феликс Разумовский – Нелегкий флирт с удачей (страница 66)

У входа в ЗАГС уже застыли внедорожники с красноречивыми номерами. Полковник, его зам и обе майорши, нарядные, похожие на ответственных работников мэрии, стояли особняком, тонко улыбались, негромко делились впечатлениями. Ребятки из опер-состава вели себя раскованнее, естественнее. Перекрыв движение по тротуату, они заливисто смеялись, добродушно шутили и в нетерпении пританцовывали, пуская в небо сизые дымки сигарет. Небаба, по-отечески обняв Вику со Злобиным, рассказывал им о предстоящей процедуре, естественно, не умалчивая и о своей маме, Пелагее Антиповне, которая служила в загсе заведующей.

— У нее здесь все по струночке ходят, — гордо вещал великан, и маленькие голубые глазки его добро блестели. — Кого уж поженит, про развод и думать не смей. Одно слово, мастерица. А, это ты. — Ничем не выказывая обиды, он сердечно поздоровался с Прохоровым и, улыбаясь, отошел к своим, — понимал, конечно, что Коля с этим парнем через такое прошел, но все же как ему хотелось самому побыть свидетелем на чьей-нибудь свадьбе…

— Держи, невеста. — Тормоз осчастливил Вику охапкой гвоздик, сунул в руку жениха конверт, огляделся: — Что-то Женьки не видать. По идее, должна бы уж приехать.

Тут же, как по команде, с моста вывернула поносная «Волга», надрывно взревела двигателем и под скрип тормозов остановилась напротив загса.

— Сдачу себе оставь. — Из такси действительно выпорхнула Женя Корнецкая, приветственно махнула рукой и, церемонно приблизившись, чмокнула Вику в ушко. — С торжественным пуском тебя, подруга.

Увидев ее, девушки-оперативницы кто восхищенно вздохнул, кто побелел от зависти, кто с деланным равнодушием пожал плечами — тоже мне, кинодива, здесь тебе не Голливуд. Взять тебя на третий контроль, довести до болевого предела, и от твоей красоты и следа не останется…

Процесс бракосочетания прошел гладко, как по маслу. Пелагея Небаба, мощная, дородная старуха ру-бенсовских кондиций, быстро и профессионально расписала молодых, оперсостав дружно грянул «ура», захлопал в ладоши, залпом выпалил в потолк пробками от шампанского. Со всех сторон послышались поздравления, веселый смех, добрые пожелания и хрустальный звон бьющихся на счастье бокалов. Все было, не было только снимков на память, таких подарков врагу чекисты преподносить не желали.

Потом все, включая и заведующую загса, вышли на улицу и, рассевшись по машинам, под цветомузыку сирен и проблесковых маячков двинулись в сторону финской границы. Водители в Конторе были еще те, — Тормоз, пристроившийся замыкающим, едва поспевал, сдержанно матерился, однако держался достойно, на хвосте. Сразу после Зеленогорска процессия свернула на бетонку, проехала кирпичный, со шлагбаумом, КПП и замерла у трехметрового, крашенного суриком забора. Это был секретный реабилитационно-рекреационный центр ФСБ под кодовым названием «Вечное безмолвие».

Мягко раздвинулись створки ворот, машины прокатились по песчаной дорожке и наконец остановились у бревенчатого, окруженного столетними дубами двухэтажного корпуса.

— Вот где раздолье-то! — Радостно улыбаясь, кинологи глянули по сторонам и первым делом выпустили из джипов своих четвероногих питомцев. — Рекс! Бакс! Шторм! Гром! Мухтар!

Мощные боевые псы в шипастых противоволчьих ошейниках принялись нарезать круги по футбольному полю, разбрызгивать вязкую слюну с могучих бры-лей, слышалось сдержанное рычание, из-под сильных лап летела грязь.

— Во дают, черти, захочешь, не попадешь. — Небаба, покачивая головой, поднялся на крыльцо, настежь распахнул добротную деревянную дверь. — Господа Злобины, товарищи свидетели, за мной!

Следом за новобрачными гости оказались в просторном, стилизованном под восточный духан зале — каменный мангал, закопченные балки потолка, длинные, чисто выскобленные дубовые столы. А на них — кулинарная фантасмагория, батареи бутылок, пестрый калейдоскоп аппетитных, радующих глаз и вызывающих слюнотечение закусок. Остро пахло дымком, свежезажаренными шашлыками, купатами, чесноком и маринованной черемшой. С витражных окон в зал смотрели деятели от революции, все бородатые, чуточку усталые, суровые, но справедливые, их мелко трясло от громовых раскатов «ламбады».

— Ого-го! — Сразу оживившись, гости уселись за столы, откупорили, налили, Небаба, взваливший на себя бремя тамады, выдал тост, и началось, пошло-поехало. Крики «Горько!», подарки, поздравления, коньяк, свиная бастурма, половецкие пляски, пение сольное и хоровое, под японский аппарат «караоке». Разгоряченные оперативники устроили турнир по греко-римскому рестлингу, гимнастике и панкратио-ну — благо спортивный зал был под боком, играли в регби, дрессировали Рекса, Бакса, Шторма, Грома и Мухтара — шум, гам, лай повисли над «Вечным безмолвием». В самый разгар веселья, когда Небаба плясал с Брюнеткой, Подполковником и мамой лихую «летку-енку», а молодые кружились в истомном аргентинском танго, Полковник подошел к Сереге, взял его за локоть, медленно отвел в сторонку:

— Ну что, Прохоров, вы хорошо подумали над нашим предложением?

Он добродушно улыбался, но в голосе его слышался металл.

— Подумал, товарищ Полковник, две ночи не спал, — честно признался Тормоз и осторожно высвободил руку. — Спасибо за доверие, только боюсь, не оправдаю. Нервная конституция жидковата. Да и оклады ваши тоже.

Нужна ему эта служба в охранке! Стоит послезавтра выиграть бой — и все, пару месяцев можно жить безбедно.

— Вы не торопитесь с ответом, подумайте все-таки. — Полковник улыбнулся еще шире, настойчиво заглянул в глаза. — Смотрите, возможность роста, спецпаек, выслуга лет, "Льготы. Опять-таки проезд бесплатный…

— До Колымы в столыпинском вагоне. — Прохоров решил, что настало время сменить тему, он резко обнял вербовщика за плечи и развернул на сто восемдесят градусов. — Смотрите, товарищ Полковник, торт выносят, ой, бля, не успеем…

Действительно, на колесном столике вкатили свадебный торт, огромный, в три яруса, ярко выраженной фаллической формы, с витиеватой малиновой надписью «Совет да любовь».

— Ну, как знаете, Прохоров, очень надеюсь, что все это останется между нами. — Полковник поскучнел, отвернулся и отправился вручать молодым подарок от руководства ФСБ — двухнедельную путевку-люкс по фьордам Норвегии. Ничего другого под рукой не оказалось.

Ладно, съели торт, выпили пару-тройку ведерных самоваров, снова пустились в пляс.

— Серега, а давай-ка и мы станцуем. — Женя, неожиданно ставшая буйной, потянула Тормоза из-за стола, но тут же передумала и, плюхнувшись на скамью, принялась яростно дирижировать вилочкой для сластей. — Я задыхаюсь от нежности, от твоей-своей свежести, я помню все твои трещинки, а-а, щенки, щенки! Эй, Викуленция, мать твою, бери гитару, петь будем!

От нее густо пахло духами, бастурмой, коньяком и крупными неприятностями, пора было немедленно заканчивать веселье.

— Все, все, Жека, поехали до хаты, баиньки пора. — Ловко увернувшись от вилки, Прохоров вывел Корнецкую на воздух, посадил в машину, пристегнул ремнем. — Спи, моя радость, усни.

Прощаться он не стал, включил зажигание, дал мотору погреться и уехал с концами, по-английски. Собственно, всем было не до него — разгуляево достигло апогея, пели под караоке: «Нинка, как картинка, с фраером гребет…»

— Поднимите капот, откройте багажник. — Прапорщик на КПП долго изучал документы, сличал номера, сверялся с записями в регистрационной книге, в конце концов нехотя поднял шлагбаум. — Запомните, на бетонке действует ограничение скорости десять километров в час.

— Сейчас тебе. — Тормоз с наслаждением врезал по газам, выкатился на шоссе и, обгоняя длинномерные фуры, полетел шмелем на направлению к Питеру. Настроение у него было так себе. Он устал от ненужной суеты, шумного веселья, нарочитой праздности, хотя чего душой кривить, шашлык удался, и тортик тоже был неплох. Корнецкая, угомонившись, тихонько клевала носом, помада на ее губах размазалась, свет встречных фар дробился в брюликах серег.

«Эх, Жека, Жека, стареешь, толерантность падает, — Серега усмехнулся, взглянув на указатель, взял курс на Парголово, — видать, и климакс не за горами».

Странное дело, он как будто долго страдал какой-то непонятной хворью, от которой захватывает дух, бешено колотится сердце и розовая пелена застилает глаза. Зато теперь кризис миновал, и он без опаски может смотреть на Женино лицо, на эти кудри цвета лисьего хвоста, на соблазнительную грудь под легкой блузкой. Уже не страшно, у него иммунитет…

Было далеко за полночь, когда Серега добрался до Парголовского озера и зарулил к железным, наподобие тюремных, воротам. Корнецкая жила теперь во дворце Ингусика: согласно завещанию, хоромы эти достались ей напополам с Верком, бывшей прислугой, непонятно уж за какие заслуги. Аналогичная судьба постигла и «пятисотый» «мерс», который был недавно продан, а деньги, соответственно, поделены между равноправными владелицами. К слову сказать, имущественный вопрос они решали мирно, по согласию, и вообще жили дружно, на взгляд Сереги — даже слишком.

«Где он там? — Вытащив пульт из Жениной сумки, Прохоров дистанционно открыл ворота, въехал на мощенный плиткой двор, вылез, потянулся. — Кому не спится в ночь глухую…»

На половине Верка горел свет, сквозь полуопущенные жалюзи метались всполохи телевизора, из приоткрытого окна слышалась дешевая попса, дурацкий смех, глупое улюлюканье. Похоже, кого-то пробило на «ха-ха»….