Феликс Разумовский – Нелегкий флирт с удачей (страница 65)
— Буду. — Полковник встрепенулся, пригладил волосы и резко поднялся с кресла. — И немедленно. Разрешите выполнять?
Перед глазами его стояло измученное, разом постаревшее лицо Коли Злобина.
Шолом! Это хедер Соломона Клярэ? Да, это хедер Соломона Клярэ.
— Могу я слышать рабби Боруха?
— Если вы имеете уши, вы можете услышать рабби Боруха. А на что он вам?
— Нужда у меня к нему. Большая.
— Я дико извиняюсь, а кто это имеет к нему такую большую нужду?
— Имеет тот, о ком не говорят вслух и чей путь покрыт страшным мраком.
— Сразу бы так и сказали, рабби Борух уже на проводе.
— Сынок, шлимазоло…
— Папа! Папа! (Приватный разговор по телефону на иврите.)
Глава 24
Разбудил Прохорова Рысик, с утра пораньше, самым наглым образом. Открыл, гад хвостатый, дверь и, тайно прокравшись в комнату, смахнул со шкафа тяжелый меч боккен, выточенный с большим трудом из уворованной «дельта-древесины». Жалобно звякнули гантели в углу, застучали по батареям возмущенные соседи — день был субботний.
— Такую мать. — Выругавшись спросонья, Прохоров поднялся, смачно, так что зубы щелкнули, зевнул, поискал глазами нарушителя спокойствия. — Кастрирую тупыми ножницами!
Куда там, Рысика уже и след простыл, только те самые, огненно-рыжего цвета, которые надо бы тупыми ножницами, мелькнули молнией.
«Ладно, у кого рано встает, тому бог дает. — Прохоров глянул в угол, где скорбел оставшийся от бабки в наследство чей-то почерневший лик, затем перевел взгляд на свою бунтующую плоть, вздохнул: — Да, весна, весна, пора любви. А не ожениться ли мне на недельку-другую?»
Сквозь щелку в занавеси проглядывало апрельское солнце, за окнами чирикали воробьи, слышался лязг лопаты и проникновенный мат непохмеленной дворничихи — вусмерть засношали ее ларечники со своими коробками и пожарники со своими брандспойтами. На хрену видала она и мэра, и депутата, и начальника жэка. Все пидорасы.
«Пидорасы, это точно», — с легким сердцем согласился Прохоров и, накинув шелковый, презентованный Женей халат, направился в сортир. Из-за отцовской двери раздавалася храп, тянуло перегаром и телесной вонью — отставной майор снова подался от бренной суеты в запой. Какое там торпедирование с кодированием — душа горит, и все тут. Загадочная, славянская… Ярким пламенем… Из кухни доносились запахи совсем другого рода — благоухало свежезаваренным чаем, котлетами, поджаренной с луком и яйцами картошкой.
— Мать, привет. — Прохоров махнул рукой и, повинуясь зову природы, заперся в сортире.
«Губернатор выступил с отчетом, Петербург войдет в третье тысячелетие уверенно и достойно…»
День он всегда начинал с просмотра свежей прессы.
Потом он мылся, брился, делал зарядку и, наконец, подгоняемый желудочным соком, появился на кухне.
— Мать, не спится тебе.
— Садись, сынок, садись. — Ксения Семеновна споро наложила ему картошки с котлетами — горкой, достала квашеной капусты, огурчиков. — Просыпаюсь все, не уснуть. Третью ночь уж Витенька снится. Господи, ведь снова на убой вот таких же погнали…
Она отвернулась к окну, украдкой смахнула с глаз слезинку.
— Ладно тебе, мать. — Прохоров с яростью откусил сразу полкотлеты, рывком поднявшись, включил телевизор. — Вот смотри, видишь, как весело. Какая там, на хрен, Чечня!
На экране популярный девичий проект под названием «Палки» задорно раскладывался на четыре голоса:
Ой, цветет калина в поле у ручья,
Парня мало, дога полюбила я…
Девушки были в ударе, в теле и почему-то в цепях. Полуголые братки из бэквокала, изображая стаю догов, лихо подтягивали, подскуливали, подтявкивали в лад:
note_\1ав, гав, гав, ры, ры, ры.
— Тьфу, срамота. — Ксения Семеновна поднялась, сняла чайник с огня. — Схожу-ка я в магазин. Тебе какого супу сварить?
— Какой быстрее, мать, у тебя все вкусно. — Прохоров переключил программу, вытащил крепенький огурчик из банки. — Огурцы, ма, самое то, хрустят!
Откровенно говоря, «Палки» ему понравились — жопы что надо, рожи глупые, довольные, мотивчик незатейливый, запоминающийся, слова опять-таки доходчивые — ав-ав-ав, гав-гав-гав, ры-ры-ры! И как только дверь за матерью захлопнулась, Прохоров переключил канал на прежний, однако тут же замер, застыв с поднесенным ко рту огурцом. Собачий кли-пец уже закончился, шли «Новости», и в центре внимания мирового сообщества оказались знакомые до боли места — окрестности неказистого норвежского фьорда, затерянного среди диких скал. Кое-что, правда, вокруг изменилось: на месте заводика зияла здоровенная дымящаяся воронка, берег потрескался, осел, базальтовая круча, разломившись надвое, свалилась в воду. Кружились вертолеты, ревели полицейские сирены, сновали вездесущие репортеры. «Предположительная причина трагедии — взрыв рудного газа в заброшенных шахтах, — произнес голос за кадром, и камера дала крупным планом оглушенную, плававшую кверху брюхом касатку. — Зеленые бьют тревогу».
— Дивная страна Норвегия, где в фьордах водятся касатки. — Прохоров в задумчивости прикончил огурец, ощутив себя после трех котлет сытым и добрым, налил чаю, и в это время раздался телефонный звонок.
— Эй, свидетель, ты телек смотришь? Как тебе? — Это был Кролик Роджер, голос его переполняли радость и бесшабашная удаль. — А вот она, вот она, хунта поработала!
Чувствовалось, что он уже был навеселе.
— Да, здорово бабахнуло. — Прохоров вдруг вспомнил, как они вместе шли по канализации, по колено в дерьме. — Ты чего это, празднуешь уже?
— А то! — Коля Злобин довольно заржал, было слышно, как рядом, мяукнув, захихикала Вика. — Тебе тут просят передать, чтобы ты, свидетель, не опаздывал.
— Ладно, новобрачные. — Прохоров повесил трубку, отхлебнул остывшего чая, потянулся ложкой к варенью, и в это время снова раздался звонок, на этот раз от входной двери.
«Каррамба». В сердцах отставив чашку, Серега вышел в прихожую, нагнувшись, глянул в смотровой глазок.
— Кто там?
На площадке царил непроницаемый мрак, видимо, лампочку снова свистнули.
— Кто, кто, воры, — честно признался из темноты Лешик-поддужный и, едва дверь открылась, предстал на пороге во всем великолепии своего прикида. — Наше вам.
— Привет, заходи. — Прохоров посторонился, пропуская гостя в прихожую, глянул на него выжидательно: — Чаю?
— Зачем чифир, когда водяра стынет? — Лешик коротко усмехнулся, фиксы его матово блеснули. — Ты хрен к носу прикинул? Что Зверю передать?
— Мой рахмат за оказанное доверие. — Прохоров тоже усмехнулся, получилось несколько зловеще. — Скажи, что как-нибудь перебьюсь.
— Хозяин барин, никто тебя силком не фалует. — Лешик цыкнул зубом и посмотрел на Тормоза как на недоразвитого. — Только от себя скажу, корешок, что такой фарт выпадает раз в жизни. Зверь это же фигура, мозга, мамонт, во, легок на помине. — Он кивнул в сторону телевизора, на экране которого Павел Семенович Лютый излагал основы своей предвыборной программы: крепкий общак, жизнь по понятиям, никакого беспредела, а всех педерастов — к параше. Телемэтр Яша Лохматович, бравший у него интервью, заискивающе улыбался, ободряюще кивал, задавал наводящие вопросы. Очень, видно, не хотел к параше.
— Смотри, не поскользнись на лестнице, — щелкнув замком, Тормоз распахнул дверь, ловко придержал намылившегося было Рысика, — наблевано.
— Разберусь как-нибудь.
Лешик развернулся и уже с порога, как бы про себя, произнес:
— Ты все-таки, корешок, вольтанутый в натуре, как есть, февральский.
Глупости, по знаку зодиака Прохоров был Лев, родила его мама в августе.
Наконец он все же допил остывший чай, сунул посуду в раковину и, глянув на часы, неторопливо пошел одеваться — времени было еще навалом. Костюм, рубашечка, штиблеты, носки и галстук в тон — знай наших! Финский «мокрый» гель на волосы, французский «Богарт» на щеки, новгородский «Орбит» в зубы. Ажур. Рысик следил за ним с пониманием, одобрительно урчал — ясное дело, на блядки собрался, только почему не вылизал эти самые, какого они там у него цвета? И вообще, зачем самое красивое место штанами закрывать? Эх, люди, люди… Наконец, быстрее, чем хотелось бы, Прохоров собрался, надел кожаное пальто — один в один как у Морфея в «Матрице» — и не торопясь вышел на улицу.
По тротуарам бежали вешние ручьи, из-под растаявшего снега выглядывало прошлогоднее дерьмо, окурки, сор, пожухшая трава, воняло мусорными баками, кострищем и сизыми автобусными выхлопами. Весна пришла. Старательно огибая лужи, Прохоров дошел до стоянки, завел свою «десятку» и, дав погреться, отчалил. Уебище, конечно, но, как говорится в рекламе, породистое. Хрен с ним, сами не бояре, другую пока не потянуть, кандыбали и не на таком. Прохоров вдруг с нежностью вспомнил свою «треху», проданную за триста баксов по объявлению, вздохнул — где же ты, Маруся, с кем теперь гуляешь…
Несмотря на выходной день, ехать было трудно, транспортный поток напоминал полноводную, зловонно ревущую реку. Откуда, из каких чертополохов повылезали все эти «подснежники», «семидесятники», тупоголовые джигиты на «шестисотых» «мерседесах»? Тайна сия велика есть. Наконец, купив по дороге охапку гвоздик, Прохоров свернул на Петровскую набережную, припарковался и по старой привычке принялся обихаживать машину — скобу на педали, кочергу на руль, хваленый «клиффорд» на боевой режим, карточку «антиразбоя» на грудь, поближе к сердцу. В России живем.