Феликс Разумовский – Нелегкий флирт с удачей (страница 19)

Бойцам снимать трусы было не нужно. Они раздевались только до пояса и в таком виде устраивали групповое побоище по принципу «каждый за себя». Побеждал последний оставшийся на ногах. Организаторы процесса были на высоте. За стриптизом непременно следовала драка, крики ярости вновь сменяли звуки нежной музыки, а аромат парфюма плавно смешивался с запахом крови.

— Ишь, накурили-то, ироды. — Двое из «студебеккера» глянули по сторонам и, шаркая сапожищами по изысканной мозаике пола, направились к столику устроителей. При их появлении бойцы как-то сразу поутихли, сделались ниже ростом и серьезно задумались о судьбе своих кровных баксов.

— Вы, что ли, драку заказывали? — Великан сурово посмотрел на лысого кассира и, не дожидаясь ответа, шмякнул на стол увесистый мешок, напоминающий инкассаторскую сумку. — Считать будете али на веру?

— Что это? — Лысый дернулся, словно в приступе зубной боли, и в его бешеных глазах отразилась мука.

— Как это что? — Великан извлек из кармана галифе смятую в комок газету, бережно расправил и стукнул по ней огромной, сплошь в наколках, пятерней. — Агриппина моя баба глазастая, вот, в сельсоветовском сортире из очка выудила. Насчет махаловки объява ваша? Так что прошу принять по курсу — двести доллариев за мово младшого брата Евлампия. Ну так как, вываливать монету?

— Не надо, верю. — Лысый со звоном сбросил мешок себе под ноги и обреченно взялся за ручку. — Фамилия?

— Ты, мил человек, мово младшенького-то не забижай. — Великан повел широченным плечом, и мышцы под его футболкой вздулись буграми. — С отчеством нас пиши. Евлампий Дормидонтов Скуратов-Бельский, Пскопской уезд, деревня Лаврики. С поселения мы. Я его старшой брат, Корней Дормидонтыч, знакомы будем. — Он выкатил грудь колесом и, заметив, что младшой брательник уставился на сцену с голыми, как в бане, соискательницами, сурово прикрикнул: — Хорош на охальниц пялиться, экая похабель. Давай-ка, «ломай веселого», собирайся на сшибку.

Дисциплина в семействе Скуратовых-Бельских была образцовая.

— Слухаю. — Младшой живо скинул с плеч ватник, взъерошил волосы и, гикнув, принялся плясать с виду простенький, незатейливый танец. Он молниеносно поводил плечами, тряс стриженой башкой и высоко поднимал колени, совсем как древние славяне-кривичи, готовясь к бою не на жизнь, а на смерть. Крепкие руки и мускулистый, прикрытый лишь тельняшечной майкой торс Евлампия отливали синевой татуировок — сразу чувствовалось, что с Корнеем Дормидонтовичем они были родные братья… Бойцы-соискатели перешептывались, нервно косились на танцора, настроение их стремительно портилось — ишь, как корежит-то его, расписного! Не иначе припадочный. Такой изувечит и глазом не моргнет. А старший и вовсе бычара — терминатора ушатает. Во, бля, семейка!

Переживали они не напрасно. Когда смолкли звуки «ламбады» и красавицы стали подбирать с пола свое бельишко, великан схватил Евлампия за плечи и зарычал:

— Слышь, яра давай, чтоб знали наших. Не посрами фамилию!

— Слухаю. — Вскочив на сцену, тот рванул на груди тельняшку и, едва раздался гонг, вырубил «брыком» [13] ближайшего поединщика, крепкого парня с повадками кикбоксера. Увернулся от удара, от души дал сдачи и что было сил въехал «раскачником» [14] нападающему в нюх — отдыхай. Под восторженный рев толпы он вертелся волчком, щедро раздавал «распалины» [15], «подкруты в подвяз» [16] и «косые подсеки» [17], словно в свалке-сцеплялке, групповом побоище где-нибудь за околицей. Наконец он один остался на ногах, но все никак не мог уняться — плечи так и ходили ходуном.

— Ну все, будя. — Великан поманил его со сцены и сурово притопнул ножищей: — Будя, сигай сюды. Охолонись малость. — Он повернулся к лысому организатору: — Вдругорядь надо будет, свистнешь. А мы пока пойдем махнем по чекушке. Там, глядишь, может, и я разойдусь, тряхну стариной.

Очередь начала потихоньку таять.

— Хорош молодец. — Полковник глянул на подсиненное лицо капитана Злобина, и в голосе его

note_\1кользнула озабоченность. — Только мозги-то тебе не вышибут до финала? Не тяжело?

— Легко, товарищ полковник, только девок щупать. — Тот молодецки притопнул «говнодавом», лихо подбоченился и, спохватившись, виновато покосился на Майора Брюнетку. — Мы, пскопские, будем еще на «фордах» ездить!

— Ладно, иди отдыхай, пскопской. — Полковник по-отечески потрепал его по плечу, и Злобин выкатился из кабинета — вразвалочку, поигрывая на ходу бицепсами.

Крепко вошел в роль.

— Артист! — Брюнетка эффектно закинула ногу на ногу и пробежалась пальцами по клавиатуре компьютера. — Я тут поинтересовалась персоналиями — компания в «Занзибаре» подобралась славная. Мордобоем командует некто Степан Владимирович Калмыков, подполковник в отставке, в свое время вел спецкурс по рукопашке в Краснознаменном институте имени товарища Андропова. Очень, очень серьезный господин. В помощниках у него бывший капитан ГБ Дмитрий Александрович Бабкин, специалист по скоротечным огневым контактам и холодному оружию. Был жестоко обижен отечеством, потом взят под крыло и обласкан господином Морозовым. А по женской части, — Брюнетка ухмыльнулась и выразительно взглянула на Полковника, — верховодит особа, примечательная во всех отношениях. Некто Инга Павловна Зайковская, девичья фамилия Дзерве, в узких кругах более известна под прозвищем Кобылятница. Дама сия начинала путаной, потом держала сеть массажных салонов с девочками, занималась сводничеством и растлением малолетних. С господином же Морозовым знакома давно, до сих пор поставляет ему «недозрелую клубничку». Официально числится директором модельного агентства «Три звезды», по сути дела являющегося своднической конторой. К мужчинам индифферентна, одно время имела репутацию активной лесбиянки, теперь увлекается компьютерным сексом — интерактивное порно, V-шлемы, специальные установки для мастурбации. В общем, идет в ногу со временем. — Она ткнула пальцем в клавишу, и принтер выдал красочное, словно рекламный постер, изображение блондинки, одетой лишь в черные чулки. — Это Инга Павловна в молодые годы, любительский снимок. —Брюнетка, наслаждаясь эффектом, продемонстрировала госпожу Зайковскую присутствующим, элегантно поднялась и остановила взгляд на старшем прапорщике Небабе.

— Ну, а у вас какие-нибудь мысли имеются? Может быть, пожелания какие, предложения? — С непроницаемым лицом она включила кофеварку и неожиданно криво усмехнулась про себя — до чего же все-таки Небаба напоминает Илью Муромца, такой же безразмерный! Только тот, помнится, отечество от Соловья-Разбойника избавил. А этот… Видимо, перевелись богатыри на Руси… Остались только мудаки…

— Очень даже имеются, товарищ майор. — Небаба вдруг замолк на полуслове, потупился, его могучая шея и уши покрылись пунцовыми разводами. — То есть, я хотел сказать, без хитрости тут не обойтись. Никак. По мне, лучше всего катит вариант с дракой. Шум, гам, визг, девки голые по сцене скачут. — Он вскочил, показал, как обычно скачут по сцене голые девки, сел. — Главное, свет не забыть вырубить. Пока местная секьюрити глаза протрет, можно много чего успеть. Но подстраховаться, конечно, надо, взять все входы-выходы под контроль. Ежели не задастся с дракой и телохранители начнут кантовать клиента наружу, надо, чтоб снайперы не сплоховали… Промаху не дали… А дали бы жару… Вот так, в таком разрезе. Ну а уж драку мы устроим, будьте уверены.

Он потряс огромным, кувалдообразным кулаком и вдруг сделался необыкновенно серьезен:

— Товарищ майор, разрешите вопрос? Что это за установка такая для мастурбации?

Глава 9

— Ой, Серега, смотри. — Женя вдруг застыла, нагнулась, и по ее лицу расплылась блаженная улыбка. — Это же белый. Какой красавец!

— Подберезовик это, черноголовик. — Прохоров осторожно, чтобы не повредить грибницу, выкрутил изо мха крепенькую ножку, глянул снизу вверх спутнице в лицо и усмехнулся — немного же нашей женщине нужно для счастья!

Они общались с природой уже более двух часов. Вначале нелегкая занесла их в болотину — худосочные березки, глухое чавканье под сапогами, буйная зеленая осока. Однако, когда взяли к югу, низина превратилась в еловник, стали попадаться сыроежки, и вот, о радость, Женя опустила в корзину первенца — неказистый, тронутый слизнями подберезовик. Это у нее он первенец, а у Прохорова их уже с десяток, пара белых да моховиков с полдюжины — на жареху хватит. В лесу надо под ноги смотреть, а не восторгаться красотами природы. Все равно золото пожухших трав в ломбард не примут.

Наконец еловник кончился, пошел смешанный лес, и Тормоз, высмотрев полянку, смилостивился:

— Привал.

— Ура! — Женя с ходу плюхнулась на толстую поваленную ель и, конечно же, сразу вымазалась в смоле. — Ой, Вань, смотри, какие шишечки!

В синем, надвинутом на ухо берете она была похожа одновременно на комсомолку тридцатых годов, девушку-регулировщицу и послевоенную шмарухи-песницу с Лиговки.

— Замечательные. Держи. — Прохоров извлек из-за голенища тесак и, ловко крутанув его вперед рукоятью, протянул Жене: — Бересты надери.

Сам он снял с пояса ножовку и принялся спиливать ветви у поваленной ели. Острые, по уму разведенные зубья легко вгрызались в древесину, и Прохоров довольно щурился — топором сколько времени бы промучился, а уж шуму-то было бы, куда там дятлу. Когда от елки остался только ствол, он распилил его на чурбачки и, отложив два самых толстых под сиденья, занялся костром — по всей науке. Тоненькие веточки «колодцем», дрова посолидней — «домиком», как в пионерлагере учили. Чтобы взвивались кострами синие ночи.