Феликс Медведев – После России (страница 21)

И пошло, и пошло… Первой читательницей стала Таня Максимова, моя подруга, жена писателя Владимира Максимова. Она залпом прочитала от руки написанные страницы. «Только не останавливайся, пиши!» — сказала она уверенно. «А потом, — спрашиваю, — что делать будем?» — «А потом возьмешь машинистку, она тебе все перепечатает, ты пройдешься по тексту и многое увидишь по-другому». Слава о моих литературных опытах еще не знал. Таня не сдержала слова и показала написанное своему мужу. Я сгорала от стыда. И вдруг Владимир Емельянович, прославленный писатель, редактор журнала «Континент», прочитавший горы рукописей, мне звонит: «Начал читать и не мог оторваться…» Эти слова были мне подарком и поддержкой. Так родилась книга.

Книга Г. Вишневской впервые вышла в Америке на английском языке в 1984 году. Потом сразу же в Англии и во Франции. Четвертое издание вышло по-русски. Сейчас книгу перевели на пятнадцать языков. Она получила несколько литературных премий. Стала бестселлером.

— Книгу я писала не для советского читателя. Мне и в голову не приходило, что при моей жизни она будет опубликована в России. Поэтому я писала с расчетом, и это чувствуется в книге, на западного читателя. И если «Галину…» будут издавать в России, то переделывать ее я не буду, пусть все оста'ется так, как было. Я не хочу подделывать ее под советского читателя.

Когда писала книгу, держала себя в узде. Вы думаете, я обо всем написала? Нет, далеко не обо всем. Если бы написала обо всем, мне бы уже никто не поверил. «Этого не может быть, это вранье».

— Книга меня потрясла. Особенно страницы, где описаны вате детство, юность, работа в Большом театре. Сколько раз вы были на краю смерти. На ваших глазах от рака умерла мать.

— Бабушка сгорела на глазах — помните? Сидела у печки и платье вспыхнуло… Пережила блокаду. Не уезжала никуда. У художника Ильи Глазунова есть такой блокадный цикл. Я была на его выставке в ЦДРИ и до сих пор вижу перед собой картину, где изображен пустой стол и глаза ребенка, страшные, голодные. Не могу забыть, потому что все пережила сама.

— А как страшен эпизод, когда вы убежали с операционного стола из-под скальпеля хирурга!

— Да, словно открылось: сделают операцию на легких — мне больше не петь. А не петь значило не жить.

— Какая же у вас сила воли! Скажите, вы верующая?

— Конечно! А как же?!

— И всегда были верующей?

— Нет. не с детства, вера открылась жизнью. Я думаю, что к этому все приходят. Только одни посещают церкви, другие нет. Я считаю, что воспитание должно быть религиозным с детства. У меня была другая атмосфера.

Расспрашивая Галину Павловну, я как бы еще раз перелистывал страницы ее книги и, конечно, не мог не спросить о Большом театре, где она проработала двадцать два года.

— Большой театр переживает трагическое время, и больно наблюдать за этим. И что с ним сделать можно? Нужны большие личности, которые поведут за собой всех. Но их нет. Молодые, что приходят в театр, они должны видеть перед собой пример. Как мы пришли в свое время в театр? Я пришла в 1952 году, кто был перед нами? Козловский, Лемешев, Максакова, Давыдова, Шпиллер. Ханаев. Пирогов. Рейзен. Михайлов… Боже мой. кого там только не было! Мы пришли в театр, и мы от них многое взяли, и прежде всего честное отношение к искусству.

Когда же нас постепенно стали гнуть, как меня, кто-то уволился, кто-то уехал, кто-то на пенсию ушел. Вот я здесь и оказалась. Театр обезглавлен, убрали режиссера Бориса Покровского, просто выжили его из театра. А кто его выжил? Да середняк воинствующий. Выжить такого режиссера, уникальную личность, единственную сегодня в мировом оперном искусстве!.. Выставили. Я не знаю такого, как Покровский, и чтобы так с ним рассчитаться и как ненужного отбросить от театра?! Вот вам и результат! Что еще нужно? Рождественский не работает. в таких условиях такому большому артисту, как он, работать невозможно. Светланов? Тоже не могут наладить с ним отношения. Вероятно, создают условия такие. Я пишу о Светланове в своей книге, мы начинали вместе. Были у него разные периоды. Большой мастер с богатейшим жизненным опытом, он мог бы принести огромную пользу театру. Ростропович? Вот такие люди могут спасти искусство, без них ничего не получится: на пустом месте плоды не растут.

— Какой, по-вашему, театральный коллектив является сегодня ведущим в мире?

— Коллектива я не вижу. Нигде. Разница лишь в подборе солистов, где-то более удачный подбор, где-то менее удачный. Где-то звезд больше, где-то меньше. Кстати, звезды не всегда ярко блестят. Вы, наверное, это тоже понимаете? Так вот, театра-ансамбля я не вижу. Не знаю такого. В том смысле, в каком мы понимали в свое время ансамбль. Как мы понимали ансамбль Большого театра? В слиянии, в порыве… Сегодня нет выдающихся солистов-личностей. Голоса есть, но личностей — единицы.

— Вы тесно общаетесь с мировой культурой. Какие имена, по-вашему, символизируют уровень нынешнего музыкального искусства?

— По-настоящему крупных — не так уж много. Певцы Доминго, Паваротти, дирижеры Джулини, Караян, недавно, к сожалению, умерший… Знаете, если же сравнивать советское искусство, то условный мировой стандарт значительно выше. Даже сам стандарт, он другого уровня, чем в Большом театре, где нет больших личностей.

А вообще мне кажется, что мир сейчас переживает не то чтобы застой в искусстве, и особенно в оперном искусстве, нет, но все как будто ждут каких-то внутренних потрясений. Что-то должно произойти, чтобы все сдвинулось.

Здесь, на Западе, у искусства совсем иные возможности. Хотя бы потому, что артисты могут зарабатывать большие деньги, они свободны во всем. И они знают: пока молод, надо зарабатывать себе на жизнь.

— То есть здесь умеют ценить талант?

— Да, конечно, о чем речь? Проработав пятнадцать — двадцать лет, артист обеспечивает себя, свою семью, детей на все дальнейшее время. Выдающемуся артисту не до ансамбля, ибо все вертится вокруг него.

У нас — другое дело: денег не платят, бытовые условия артистов ужасные, многие — на грани нищеты. Я еще сама помню, что высшая ставка в Большом театре была 550 рублей. Это за норму: шесть спектаклей. Но норму мы не пели, мы считали, что платят нам несоразмерно нашему труду. Несправедливо. Певица второго и третьего плана получала 300 рублей, а примадонна 550 рублей. Я пою, допустим, Аиду, а она поет Жрицу в «Аиде». Я тащу весь спектакль на себе, она выходит — три минуты поет, а разница в зарплате 50 процентов. Это раздражало, возмущало. Артисты не хотят работать. Особенно первые, особенно «первачи». Когда они имеют положение, известность, они могут на сторону куда-то поехать зарабатывать. А молодой еще тянется, поэтому «первач» поет один спектакль в месяц, а молодой, которому хочется как можно чаще выходить на сцену, доходит до потолка и перестает петь. Именно так случилось с Атлантовым. Мне сказали, что он ушел из театра. В мое время так нельзя было. А если можно было, еще тогда бы все разбежались.

— А раньше могла у вас возникнуть мысль навсегда уехать?

— Из России? Никогда.

— Значит, все решили обстоятельства?

— Абсолютно. В одну секунду все было решено. Слава пришел и говорит: «Пиши заявление, уезжаем отсюда на два года, пусть забудут, что мы существуем».

— Мне приходилось слышать такое суждение: Галина Павловна Вишневская во всем давит на Ростроповича и все, дескать, от нее зависит. Это правда, что вы настояли на отъезде?

— Да, это я настояла на отъезде, он бы никогда не уехал, его бы сгноили…

— У Мстислава Леопольдовича другой характер…

— Другой, другой… Вот и сейчас он решает в феврале поехать с оркестром в Москву и Ленинград, его попросили. Я считаю, что он не должен ехать, это оскорбительно для такого артиста ехать вот так. Как будто ничего и не произошло.

— Гражданство, насколько мне известно, вам не вернули?

— Нет. Ну хоть бы сказали: «Извините, так случилось. Был у нас такой маразматик Брежнев, который подписал указ о вашем отъезде». Так нет, ни словечка не говорят. Пусть Ростропович едет, а я не поеду.

— А какое у вас гражданство?

— Никакого. Мы — люди мира. Мы без гражданства.

— И как долго можно жить без гражданства?

— А сколько хочешь. Плати налоги и все. Вот мы и платим налоги в каждой стране отдельно. Где играем, там и платим.

— Что бы вы, Галина Павловна, отсюда, из Парижа, прожив на Западе много лет, сказали сегодня о русской женщине? О ее судьбе, положении в обществе?

Моя собеседница звонко рассмеялась.

— Русская женщина — выносливая лошадь. Ни одна женщина мира не согласилась бы так жить, как живут наши русские женщины. Бесконечное терпение и выносливость, тащить на себе все и при этом, если надо, все забывать, все прощать. Вот что такое русская женщина! Я иногда смотрю телевидение Москвы и Ленинграда. Боже мой, какие они измученные, издерганные, кровью сердце обливается. Как же можно так довести женщину?! Мужчины, черт возьми, и вы за это ответственны, что ваши женщины в таком виде пребывают! Самая тяжелая работа — на женщинах, самая грязная — на женщинах. Семья, эти чудовищные очереди! Как бедных русских женщин на все хватает! Диву даешься — почему они еще живы? А виноваты мужчины! Прежде всего.

— А что такое женщина здесь, на Западе?