Феликс Лиевский – Царская чаша. Книга 2.1 (страница 18)

Федька присматривался и прислушивался, и обратился к мужикам этим, наконец, признав в их чудном говоре как раз новгородский простонародный, по которому сразу можно было бы опознать, откуда они:

– Так не советуете, ребята, стало быть, через Городецко соваться?

Они уже поднимались из-за стола, забирая шапки, и сабли с саадаками, из уважения к хозяину двора оставленные на подвесах у дверей.

Мужики сперва как бы замялись, но старший, с перебитым некогда носом, в самой чистой и незаношенной косоворотке, не глядя на Федьку, а куда-то мимо, поднялся, вылезая из-за лавки, и его товарищи, отодвигая опустевшие плошки, тоже.

– Да ведь как сказать, боярин, опять же, если спешите очень, то выгоды вам особой не выйдет, нет. Ежели б, скажем, вам по Мологе идти, или Мсте, или Медведице, то дело иное, тогда и до Углича, и до Твери, и до Ярославля легко добраться, особенно по высокой воде… Да и до Новгорода можно! Купцы у нас всегда, всякий год оттуда бывают, лён берут, а больше особо-то и нечего тут взять… В Весьегонске там ничего, льну много родится, так жить ещё можно… – он машет рукой куда-то к северу, а меж тем товарищи его угрюмовато и беспокойно поглядывают на господ-опричников, подпоясывающихся саблями и явно торопящихся.

– Да нам не туда, нам на Великие Луки надо.

– Так вот я и говорю, что оно если не по реке, можно бы по южной оконечности, по Московской дороге, по ямам, тогда на Вышний Волочок и Выдропужск…

– Да не надо нам Выдропужска! – засмеялся Федька. – Ладно, благодарствую, мил человек. Клёв на уду! – выходя последним за своими и надевая шапку, услыхал в ответ немного рассеянное «Наварка на ушицу!».

– Отчего мы ямской гоньбой не подались, а? – выводя коней за ворота, Вокшерин с упрёком будто оглянулся на Федьку и Чёботова. Но Чёботов занимался своими припасами, добавляя напоследок чего-то в седельную суму, а Федька, поглаживая Атру, переступавшего в нетерпении, по глянцевой морде и выслушивал того артельщика, с которым только что вроде бы простился. Трубецкой, хмурый и невыспавшийся, в седле поджидал остальных на большой, вытоптанной множеством ног и колёс песчаной плешине между заборами артельных подворий и мощёным спуском к берегу Волги, к тамошним свайным мосткам долгой пристани…

– Чего это он с тобой? – Вокшерин подозрительно щурился, а Федька пожал плечом и повёл бровью, мол, да так, пустяки, но Вокшерин не унимался. – Чего ему от тебя надо-то?

– Почему сразу надо…

– Так я харю его видал – просил он чего-то, явно. Отчего у тебя-то?

Видя, что Федьке как-то не хочется объясняться, Чёботов поравнялся с ними, пока дорога шла широченными колеями.

– Оттого, что Федя с ним по-людски, наверное…

Вокшерин хмыкнул:

– По-людски, ага. То-то он волком глядел вам в спину! С ними нельзя по-людски, тотчас на горб усядутся, я-то знаю, сподобился тут повозиться со своими, поместными…

Трубецкой вообще не понял, про что они, и его теперь тоже занимало, почему они, вправду, на ямщиках не отправились. Теперь, после первого дня в седле, даже у него, привычного носиться без устали с царевичем, всё отваливалось, и только по прошествии получасу быстрой рыси вперемешку с галопом, уже на выезде на Большую Тверскую, на Углич, размятые члены обрели прежнюю гибкость, и боль приотпустила. Федька, по правде сказать, то же самое мученье ощущал, и теперь размышлял, а в самом деле, не получилось бы лучше и быстрее ямской гоньбой.

Вокшерин продолжил жаловаться на непомерную наглость своих поместных поселян, что устраивают тайком в лесу, в самой чаще, себе пахотные наделы, а на свои законные кивают, да руками разводят – нет ни колоса, вишь, лишнего, не с чего ни десятину церковную, ни налог поместный отдать, самим бы прокормиться только-только. А между тем по очереди в лес шастают, как бы за хворостом и прочим, а когда их управляющий прижимает, да проследить грозится, чем они там всю страду заняты – все как один молчат, ни слова не вытянешь, стоят, лукавые, друг за дружку горой. А мне что делать, откуда брать надбавку эту, и с чего опять же, жить, как они скажут?.. И к ответу не притянуть мерзавцев – разбегаться ведь начнут.

То было правдой, и мужик, что Федьку задержал напоследок, тихой скороговоркой своей чудной, взглядывая коротко в лицо его и снова вперяя равнодушный взор куда-то вбок, сетовал на произвол и поборы, непомерные при таком негодном урожае, как у них случается. «Огородничаем, с того и кормимся, благо, коли с голоду не помрёшь в зиму, так ведь до мая, хоть оно и тепло, и светло, а жрать-то нечего, а ещё если рассаду морозом побьёт! «Наш пономарь понадеялся на май, да и стал без коров!». Вот и подались мы сюда, на промысел, да ведь это как господин-хозяин землицы посмотрит, а то и в беглые определит… И ловют, ловют и обратно возвращают, а по другому разу если – так батоги нещадно. А мы рази преступники, если помирать с голоду неохота?! А кто и дальше на Волгу бежит, а кто вовсе на юг, до Дона, где прожитьё получше… Народу поубавилось. А в радость, что ли, избу бросать, да если ещё кой-какая семья имеется…».

– Что ж ты от меня хочешь? – хмурясь, спросил он. – Идите к своему помещику да с ним миром решайте, чтоб лишнего не требовал, если не с чего в самом деле.

Мужик только скривился как-то досадливо и под ноги себе стал глядеть, и продолжил:

– Помещик далёко, боярин, да и не он теперь, а Николаевской Антониев монастырь судьбину нашу правит, поскольку в сей год объявили нам, что им отдарил нас со всеми потрохами хозяин. А там у монасей не забалуешь, игумен своё сдерёт, надзирает строго очень. А кто что не так, не по его – так и в поруб посадить может, и плетей задать… Митька-сосед посидел так пару недель в холоду, захворал да помер… Наш-то приказчик и то по-божески, хоть и лютый тоже, а не гнобил этак! И где нам управы на них искать?»

– Так от меня-то что надобно? – снова спросил Федька, нетерпеливо покусывая губу. Атра мотнул головой и всхрапнул, мужик попятился чуть, глядя так тоскливо и безнадежно, что захотелось поскорее убраться от него…

– Ты ведь к царю нашему близко, сказывают… – быстрый отчаянный шёпот раскрыл, наконец, в чём дело, – ты же крайчей при нём? Замолви слово, Христом Богом просим, а? Сил нет, сколь уж жалоб стаскали, челом били своим тут, да толку никакого. Бумагу примут, и на том конец.

– Да я хоть и близко, да не моего ума дело – такое вот… Земщиной у нас князь Мстиславский заведует, к нему челобитчиков шлите! Коли Челядин вам не защитник больше…

– Ээхх… – как-то совсем уж поникше протянул мужик и скованно махнул коричневой согнутой пятернёй, и глянул так, что у Федьки нехорошо захолонуло сердце. – Замолви, чего тебе стоит, а?! Царь наш милостив, сказывают, только до всего враз снизойти не может, а ты бы сказал ему про нас тут, а? Век молить за тебя будем…

Ничего отвечать не стал Федька, только головою качнул, и отвернулся, пошёл к воротам. И последний этот взгляд невозможный всё стоял перед ним… Столько в нём было исступлённой надежды, и заискивающего какого-то прошения, и такой неизбывной тоскливой ненависти, что никогда ещё Федька не встречал такого по себе… Даже от придворной своры, даже от тех, кто, Иоанна скинуть мечтая, и всех ближних его падалью в канавах увидеть мнил. Нет, то была другое, не такое страшное… И после, много вёрст и часов спустя, не оставлял его этот взгляд, точно укор, точно он был виновником всех бед этих людей и полуголодного их прозябания. А близость к царю его – чем-то постыдным, в чужих всех глазах, виделась, потому как даже пользы никакой от этого никому из них не получалось. И бесили его эти мысли и противное воспоминание непрерывно до самого Углича. Там остановились ненадолго совсем. Он отвёкся опять на коней.

В Калязине опять переправлялись через Волгу, и Федька начал дивиться разливу её и простору… А какова она под Астраханью, и вообразить нельзя, сказывают. И вперёд, вперёд, и всё среди лесов больше, вдоль дороги под распашку клоками вырубленных, через Верхнюю Троицу, Горицы, к большому селу Кушалино, где, по карте судя, главный путь разделялся на тот, что прямо через Тверь идёт, и тот, что с севера обходит суматошный этот многострадальный город. Там опять отдыхали… Решено было, пока погода прекрасная и все вроде в силах, до самого Торжка двигаться без остановок, пусть бы и до ночи. Поскольку среди кромешного елового чащобного леса ночевать никак не хотелось. И волков опасались, и лихих людишек… Ничего, поднапрячься – а там завалимся на всю ночь. Атра отдыхал, неся теперь сумы и тюк, довольно лёгкий, с запасом самого необходимого на этот перегон, а Садал Сууд, рыча непрерывно и норовя прянуть от обочинной тьмы, тем не менее исправно служил хозяину, что, конечно, радовало очень. С попадающихся попутно неровных полос и наделов, только засеянных, придорожных оврагов, полных талой водой, заболоченных светлых от сухого камыша пустошей, утыканных чёрными мёртвыми и умирающими вётлами, тянуло огромным незнакомым весенним простором, по которому рассеян был народец… Дым светло-зеленый и закипающие сады, соловьиные балки и целые рощи черёмух смутно туманно виднелись среди этого живого мрака, и редкие блёклые огоньки человечьего жилья мигали, там, где не спали отчего-то их обитатели.