Феликс Кривин – Изобретатель вечности: Повести, рассказы, очерки (страница 53)

Англичане уважают традиции.

По природе своей юмор светлый, но он бывает и черным, и зависит это не только от окружающего света и тьмь^ поскольку светлый и черный юмор могут возникать в одних и тех же условиях. На той же беспросветной глубине океана, на которой у одних рыб глаза увеличиваются, у других они уменьшаются, пока не исчезнут вовсе.

Видимо, дело здесь не в темноте, а в позиции, в том, как себя настроишь. Настроишь увидеть — увидишь и в темноте, настроишь не увидеть — не увидишь и при ярком свете.

Глубина — очень важное качество юмора. Но она не должна быть беспросветной.

Не следует думать, что светлый юмор всегда противоположен черному юмору. Можно иметь очень большие и зрячие глаза и при этом закрывать их на действительность. Светло и безмятежно смеяться, ничего не видя вокруг.

Возьмите креветок. Одни из них по ночам темнеют и становятся темными до незаметности, другие светлеют и становятся прозрачными до незаметности… А какая разница между этим темным и светлым? И то и другое — лишь средство приспособиться к темноте.

А манящий краб темнеет, но не в темноте. Он темнеет во время отлива — как раз тогда, когда способен активно действовать. А когда вода приливает, краб светлеет, успокаивается и удаляется в свою норку. Все в порядке, теперь он не на мели. Можно спокойно спать — до следующего отлива…

Кому нужен такой светлый юмор? Юмор нужен как раз тогда, когда мы на мели, именно тогда он открывает нам истинные глубины.

Юмор может быть и светлым, и черным — лишь бы он активно действовал, не приспосабливался к действительности и не закрывал на нее глаза. Правда, смеясь, мы щуримся, то есть частично закрываем глаза. Но ведь щуриться можно и для того, чтобы лучше увидеть…

В книге Брема «Жизнь животных» есть фраза, вполне серьезная, но вызывающая улыбку:

«ЧТИМЫЙ РЕЛИГИЕЙ ДРЕВНИХ НАРОДОВ,

СЧИТАВШИЙСЯ ИЗОБРАЖЕНИЕМ БОЖЕСТВА,

лотос служит

главной пищей бегемоту».

Начинается-то как! Чтимый, да еще религией!

А кончается? Служит пищей — и кому? Бегемоту!

Лотос, можно ли так низко пасть?

Попробуем перестроить фразу:

«Служащий главной пищей бегемоту,

лотос считался

ИЗОБРАЖЕНИЕМ БОЖЕСТВА И БЫЛ

ЧТИМ РЕЛИГИЕЙ ДРЕВНИХ НАРОДОВ».

Как будто мы возвеличиваем лотос, вспоминая его блестящую родословную, но величия не получается. Пища бегемота не становится божеством. Фальшивое возвеличивание — это падение еще ниже.

Без юмора не сразу обнаружишь, что лестница, ведущая вверх, это одновременно и вниз ведущая лестница. На одном ее конце — лотосопоклонники, распростертые ниц, а на другом — бегемоты, спокойно жующие лотос.

Один мой знакомый питал платоническую любовь к шахматам: не умея играть, он с увлечением наблюдал, как играют другие, и даже сам выискивал партнеров, прося их сыграть между собой.

Во время игры он то и дело спрашивал:

— А это как называется? Тура? Смотрите, как хорошо называется! А это? Поле? А на вид просто квадратик или клеточка… А оно вон как интересно называется: поле!

Однажды он признался:

— Я пишу рассказ под названием «Шахматная партия». У меня там герой будет играть в шахматы. — Мой знакомый помолчал и добавил, выдавая свой самый сокровенный замысел: — Он у меня походит конем!

Он не почувствовал юмора этой последней фразы, его мысли находились более глубоко. Возможно, вся трудность передать мысли при помощи фраз в том и состоит, что мысли находятся глубоко, а фразы — на поверхности.

Почему у нас в мозгу извилины?

Видно, слишком много препятствий встречается на пути мысли.

Сравнительно недавно во вселенной были обнаружены так называемые «черные дыры» — звезды, не отпускающие от себя излучения. С огромной силой они притягивают к себе все, в том числе и собственное излучение. Светятся, но не отпускают свой свет…

Я знал одного юмориста, который был в компании прескучнейший человек, потому что весь свой юмор приберегал для очередной книжки. Он был юморист-профессионал и ко всему, что зарождалось в нем, относился весьма серьезно. Друзья его изощрялись в любительском остроумии, а он сидел среди них наподобие черной дыры и притягивал все свои шутки, каламбуры, тончайшие остроты, которые рождались в нем сотнями, и единственной его заботой было: удержать, не забыть, сохранить до конца вечера. Он не смеялся чужим остротам, чтобы не перебить своих, он не отдыхал, он работал.

Он был известный писатель, и юмор его был рассчитан на публикацию, на широкую известность, а за пределами этого известного мира другой, неизвестный мир, смеялся, растрачивал себя в устном творчестве, в остроумии не рассчитанном, а свободном и бескорыстном, как воздух… И миру было весело, он излучался, светился, щедро отдавая в пространство свои лучи.

Разве знает звезда, на что пригодятся ее лучи? Разве знает она, что где-то, за сотни световых (именно световых!) лет, есть Земля, до которой долетит ее свет и кого-то озарит — пусть неярким, но таким искренним светом…

Среди нас живет юмор Светлова — то, что он сказал, излучил без расчета на публикацию. Светлов обладал большой притягательной силой, но не такой, чтобы удерживать собственный свет…

В лесах Бразилии растут грибы, у которых светится нижняя сторона шляпки. Сверху посмотришь — обычный гриб и обычная, вполне приличная шляпка, а заглянешь под нее — там светится. Лукаво, озорно, как не пристало светиться под такой солидной, почтенной шляпкой.

Так светится юмор во многих серьезных произведениях. Сверху посмотришь — все серьезно и даже торжественно, но люди, которые умеют видеть сквозь шляпку, смеются, глядя на эту торжественность… У этих людей глубокий, а не поверхностный взгляд, и для него не составляет труда проникнуть сквозь шляпку. Как бы ни прикрывал этот гриб свой свет (грибы не любят обращать на себя внимание, потому что любое внимание для них кончается плохо), проницательный взгляд доберется до скрытого света.

Способность видеть сквозь шляпку называется чувством юмора. Те, у кого этой способности нет, не только не видят сквозь шляпку, но даже не видят самих грибов, и взгляд их никогда не светлеет, никогда не теплеет, а остается всегда серьезным и всегда поверхностным.

Почему так говорят: курам на смех? Разве кто-то слышал куриный смех? Или хотя бы видел куриную улыбку?

Курица почтенная птица. Она не смеется, не улыбается и вообще относится к жизни всерьез. Но ее почему-то не уважают. Почему?

Во-первых, потому, что у нее куриные мозги. Это считается плохо. Куриными мозгами пороха не выдумаешь.

Во-вторых, интересы у нее примитивные: что кому, а курице — просо. Она настолько далека от всего высокого, что возникает вопрос: птица она или не птица?

Даже в такой процветающей, благополучной пословице, как «денег куры не клюют», курица предстает не в лучшем свете. Денег много, все их клюют, а если курица не клюет, то не потому, что такая честная, а потому, что с куриными мозгами.

Однако ни куриные мозги, ни примитивные интересы не могут курицу так унизить, как вошедшее в пословицу отсутствие у нее чувства юмора. Потому и говорят «курам на смех», «куры засмеют»: труднее всего рассмешить того, у кого отсутствует чувство юмора.

Так что серьезность курицы — совсем не серьезность, а просто отсутствие у нее чувства юмора. С первого взгляда оба эти качества нелегко различить, но всегда опасно принимать одно за другое.

Драгоценный камень может себе позволить быть серым. Но фальшивые драгоценности должны сверкать.

Смех заразительнее слез, — может быть, потому, что радость разделить легче, чем горе. Один засмеялся, за ним второй, десятый, сотый и, наконец, последний. Последний смеется особенно хорошо, потому что он не несет никакой ответственности. Он просто присоединяется к большинству.

Те, которые смеются первыми, всегда рискуют: а вдруг повода нет? Они должны самостоятельно отличать смешное от несмешного. А совсем не смеяться тоже нельзя: могут подумать, что у тебя нет чувства юмора.

Вот почему смех так заразителен. Один засмеется, потому что смешно, второй — потому что смеется первый, а последний — чтоб чего-нибудь не подумали. Этот смеется особенно хорошо.

У настоящего чувства юмора чувство на первом месте, а юмор на втором. Потому что чувство юмора — это чувство не только юмора. Это чувство жизни во всей ее противоречивости, парадоксальности, иногда нелепости, это чувство мысли, идущей от человека к человеку, быть может, еще не понятой, но уже почувствованной, это чувство сограждан по жизни, по мысли, по общей судьбе.

От великого до смешного и от смешного до великого — вот два пути в сфере комического. От смешного до великого — и перед нами Дон Кихот. От великого до смешного — и перед нами щедринские градоначальники.

Вся история человечества — между великим и смешным. Между великим, которое становится смешным, и смешным, которое становится великим…

«Все мы вышли из гоголевской «Шинели»…

Мы не вышли, мы в ней. Она греет нас неистощимым теплом человеческим…

Сейчас он — великий сатирик древности, но древность тоже когда-то была молодой, а он был — смешно сказать! — юнец, даже по сравнению со своей молодой древностью. Двадцать три года! Смешно сказать!

Человек, которого он высмеял — не со зла, а просто от избытка таланта, — был в ту пору в два раза старше: сорок шесть нелегких, не слишком веселых лет — и против них двадцать три смешливых, безжалостных года.