Феликс Кресс – Космонавт. Том 5 (страница 49)

Я провёл ладонью по лицу.

— Нормально. Но если коротко, то мне это очень не нравится.

— Не тебе одному, — отозвался Волынов.

— А если серьёзно, — добавил я, — не верю я, что у меня действительно обнаружили какие-то отклонения от нормы.

Юрий Алексеевич кивнул.

— Я тоже.

— Когда брали кровь в последний раз? — после недолгого раздумья спросил Волынов.

— Позавчера утром. После контрольного блока. До завтрака.

— А кто брал?

— Медсестра из нашей группы. Светленькая с короткой стрижкой… — Я нахмурился, припоминая детали. — Нет, подожди. Брала она, а пробирки потом забрал не наш лаборант. Другой какой-то. Молодой парень. Из новых. Раньше я его не видел.

Юрий Алексеевич посмотрел на меня внимательнее.

— Уверен?

— В том, что видел его впервые, — да. А вот лицо сейчас не вспомню. Тогда и внимания не обратил. И что странно, обычно наши сами забирают образцы. А тут — незнакомец.

— Интересно, — протянул Волынов. — У меня никаких новичков не было. Все наши.

Юрий Алексеевич переглянулся с Волыновым.

— Проверим этот момент, — тихо сказал Гагарин. — Борис Валентинович, уточни у медслужбы, кто был дежурным лаборантом позавчера. И пусть покажут журнал регистрации проб.

Я хотел было ответить, но в этот момент дверь в конце коридора открылась, и мимо нас быстрым, размашистым шагом прошёл Ершов. Только кивнул на ходу, коротко бросив:

— Здравствуйте, товарищи.

Мы молча проводили его взглядом, пока он не скрылся за дверями кабинета, из которого мы недавно вышли.

— Что-то он хмур и невесел, — хмыкнул Волынов.

— Угу, — поддержал его я. — Обычно он останавливается и хотя бы парой фраз обмениваемся.

Юрий Алексеевич промолчал, но согласно кивнул.

Ждать в коридоре пришлось недолго. Вскоре нас по одному начали уводить на повторные анализы. Сначала меня, потом остальных.

Кровь брали в лабораторном блоке при ЕККП, куда в обычные дни нас не водили. Место само по себе было не особенно примечательное. Стандартные светлые стены, запах спирта, какие-то ящики с реактивами, металлические шкафы и сонный персонал в белых халатах, который вызвали на работу так же, как и нас, — неожиданно.

Сама процедура забора крови заняла немного времени. А вот на вопросы времени ушло прилично. Спрашивали всё о том же: каково самочувствие, как обстоят дела с аппетитом, сном. Есть ли слабость, была ли температура, на что жалуюсь.

Потом перешли к более специфическим вопросам: после какой нагрузки впервые заметили дискомфорт? Проводили ли самоконтроль давления в последние дни? Какие медикаменты принимали за последнюю неделю?

Я отвечал на автомате, потому что за последние почти два года всё это проходил десятки раз, если не сотни.

После забора крови домой нас не отпустили. Обратно в кабинет тоже не повели. Сопроводили в другую комнату и велели ждать. Потом снова вызвали. Потом опять оставили в покое.

Так прошло ещё часа два.

Никаких окончательных результатов нам так и не сообщили. Сказали только, что проверка идёт и до утра никаких ответов не будет.

Домой мы вернулись под утро. Я почти не спал, а потом снова поехал работать, потому что отменять тренировки команды не было.

Но на следующий день я поймал странное ощущение, которое позже только усилилось.

Нас вроде бы не сняли с подготовки. Прямым текстом никто не говорил, мол, всё, товарищи, отдыхайте, дальше не ваш профиль.

Наоборот, формально всё оставалось как прежде. Основной экипаж — мы. Дублёры — экипаж Леонова. Интервью, съёмки, согласованные выходы к прессе — тоже шли в прежнем режиме. Всё выглядело так, будто мы всё ещё основной экипаж, который готовят к полёту на Луну.

Но в самой работе что-то неуловимо изменилось.

Сначала я списал это на усталость и нервотрёпку после комиссии. Потом на совпадение. Потом понял, что совпадений слишком много.

Если раньше нас гоняли по основному профилю жёстко и без скидок на какие бы то ни было обстоятельства, то теперь в ряде мест начинали вежливо оттирать в сторону.

То один блок «временно» отдавали дублёрам. То говорили, что сегодня они отрабатывают отдельно, а нам лучше заняться другим участком. То на площадке уже крутился второй состав, и инструкторы явно уделяли им больше внимания, чем положено по обычному распорядку.

На бумаге всё оставалось так, как прежде. Но на деле всё складывалось иным образом, не так однозначно.

Через день стало ещё хуже.

На одном из прогонов я увидел, что Леонов со своим экипажем начал работать по той же программе, которую составили чётко под нас и до этого дня дублёров к ней не допускали. Смутило ещё и то, что наличествовала спешка. Было видно, что все вокруг торопятся, суетятся, будто стараются успеть отработать то, над чем мы трудились почти год.

Позже мы стали подмечать и другие странности, но от начальства по-прежнему никаких новых приказов не поступало. Официально мы числились основным экипажем.

С результатами повторных анализов тоже тянули. Нас не отстраняли по медицине, но и ясности не давали. А параллельно дублёров начинали гонять всё плотнее. И чем дальше, тем сложнее было делать вид, будто я не понимаю, к чему всё идёт.

Юрий Алексеевич это тоже видел. Но до поры до времени молчал. По крайней мере, со мной он это не обсуждал. А спустя ещё несколько дней сам подошёл ко мне после тренировки.

Мы тогда вышли из ангара последними. Народ уже разошёлся, и поблизости никого не было. Гагарин остановился у двери, подождал, пока я подойду ближе, и только после этого заговорил.

— Накануне у меня состоялся разговор с Керимовым, — сказал он без всякого вступления.

Я выжидающе посмотрел на него.

— И?

Юрий Алексеевич чуть помолчал.

— Он дал добро, чтобы внимание временно переключили на дублёров. Вот и всё объяснение странностям, которые происходят в последнее время.

— Временно? — уточнил я, ощущая, как глухое раздражение, которое я сдерживал все эти дни, рвётся наружу.

— Официально — да. Неофициально… — он качнул головой. — Неофициально их начали готовить уже всерьёз. Чтобы не сорвать сроки, если что.

Медленно сцедив воздух, я посмотрел на узкую полоску горизонта.

— Но нас при этом не сняли.

— Нет, — ответил он. — На бумаге всё как было, так и осталось. Для прессы, для телевизионщиков, для всех остальных мы по-прежнему основной экипаж. Но в рабочем порядке начали страховаться.

Слева от нас зашуршал гравий. Я повернулся на звук и некоторое время молчал. Мимо нас прошли два техника, тащивших куда-то ящик с аппаратурой. Один что-то сказал, второй засмеялся. Самая обычная, мирная картинка. И на её фоне всё происходящее особенно бесило.

— Прекрасно, — сказал я наконец. — То есть нас пока ещё не списали официально. Просто начали потихоньку оттирать.

Юрий Алексеевич ответил не сразу. Взял паузу на обдумывание. Потом тихо проговорил:

— Как бы там ни было дальше, но я подумал, что ты должен это знать.

— И правильно сделал. Спасибо, — ответил я. — Волынову тоже нужно сообщить.

Он кивнул.

— Само собой.

На его лице мелькнуло что-то похожее на тень улыбки.

После этого разговора я больше не стал откладывать разговор с отцом. Если уж дело дошло до того, что даже Юрий Алексеевич почти принял тот факт, что мы никуда не полетим, то дело точно пахнет керосином.

Отец в такие часы обычно находился у себя в ЕККП, поэтому туда я и направился. Добрался быстро, на проходной тоже никаких проблем не возникло, поэтому я поспешил сразу к кабинету отца.