Феликс Хартлауб – В особо охраняемой зоне. Дневник солдата ставки Гитлера. 1939–1945 (страница 4)

Внезапно появился и сам хозяин дома и стал бегать туда-сюда, стремясь спасти свое добро и отвлечь от него солдат. Затем он принялся помогать выталкивать увязший грузовик, косясь на проделанную брешь в заборе. На просьбы принести лопаты и доски он, смущенно улыбнувшись, бросился обратно во двор и, посмотрев на свои инструменты, констатировал, что они исчезают с непостижимой скоростью. При этом он заметил, что солдаты, сплошь городские жители, все делают неумело.

Тем временем через проделанную дыру в заборе на дорогу вырвались коровы, и некоторые солдаты, закурив сигареты, нерешительно пошли за ними, чтобы загнать их обратно.

За происходящим из кухонного оконца внимательно наблюдали женщины. Тут на кухне появился солдат и попросил молока. Другой же принялся очищать свои сапоги от налипшей грязи, а еще один начал с ними торговаться, желая купить петуха, чтобы затем отправить его себе домой. Четвертый стал накачивать шины велосипеда, намереваясь сгонять на нем к ручью.

Не обращая внимания на наносимую ими грязь, комками падавшую с сапог на пол, солдаты, засунув руки в карманы и с высоко поднятыми воротниками шинелей, один за другим стали протискиваться в низкую дверь, ведущую на кухню, громыхая коваными сапогами по половицам. Женщины же покорились судьбе и с каменными лицами принесли им желаемое, вымученными улыбками отвечая на плоские солдатские шутки.

Вошедший вместе с ними крестьянин хотел было сделать им замечание, но вместо этого принялся давать советы и разъяснения. При этом соседские дети и соседи, с которыми у него отношения явно не сложились, наблюдали за происходящим, столпившись на улице.

Все солдаты оказались простодушными берлинцами – в прошлом это были рассыльные, служащие и даже академики. Однако за последние пару недель они уже успели понюхать пороха. Эти люди уже научились одним взглядом оценивать крестьянские дворы, вычленять наличие в них коров, кур и плодовых деревьев и под защитой военной формы реквизировать все, что попадалось им под руку, словно предчувствуя грядущие голодные годы. Они уже успели привыкнуть есть все, что шевелится, и забирать все приглянувшееся для своих нужд.

Вот и сейчас одни из них начали валить столбы, в то время как другие, закурив, уселись на ящики. В это время на дороге остановилась легковушка, и унтер-офицер рысцой побежал к ней. Показалась лейтенантская фуражка с серебряным шнуром, и была развернута карта. Затем машина уехала, а унтер-офицер понуро медленно двинулся назад. Оказалось, что позиция выбрана не в том месте. Поэтому солдатам надлежало все загрузить обратно, занять места в грузовике и следовать в назначенный пункт.

Рурская область, октябрь 1939 года

Жалкие и грязные луга, жнивье, бедно засеянные и наполовину затопленные поля. Кругом полно камней и везде валяются английские листовки, отпечатанные на хорошей бумаге.

Виднеются остатки букового леса, окрасившегося в осенние краски. В нем вырублена большая площадь под строительство аэродрома. На заднем плане, словно кулисы для съемки фильма, торчат трубы доменной печи, завода по производству ядовитых газов с наклонной нависающей крышей, похожего на гигантскую хижину. Перед каждой из шести огромных дымовых труб рядами посажены тополя. При этом откуда-то изнутри вырываются красные языки пламени. По ночам кажется, что они блуждают, медленно растворяясь в небе, чтобы затем показаться вновь.

От предприятия во все стороны тянутся высоковольтные линии, а над низкими домиками рабочего поселка протянута подвесная канатная дорога. И над всем этим стоит густой многоцветный дым, соединяющийся с облаками и разносимый ветрами в разном направлении, по которому часто можно легко определить направление течения воздушных масс. Причем порой этот дым занимает добрую четверть всего неба.

Здесь не бывает ясной погоды, и часто отмечаются длительные осадки в виде сажи, смешанной с туманом и дождем. Всю эту грязь с крыш домов поселка приходится соскребать при помощи лопат.

Повсюду виднеются горы бурого угля и огромные экскаваторы. При этом стальной каркас горного предприятия возвышается над лесом. Под ним непрерывным потоком идут нагруженные доверху вагонетки. По ночам же постоянно слышен скрежет и стук, а также свистки ползущих по узкоколейке паровозов.

Работы ведутся открытым способом, и поэтому здесь образовался огромный многоярусный и постоянно расширяющийся котлован. Если встать на его краю среди деревьев, то будут видны их обнаженные корни, свешивающиеся в пустоту.

Часть котлована залита водой, в которой по ночам отражается свет ламп и звезд. А по узкоколейке, с которой постоянно доносятся пронзительные звуки, неутомимо снуют паровозы, выпуская облака пара при подъеме наверх. Эти облака нехотя поднимаются к небу и постепенно растворяются в воздухе. В середине дня гремят взрывы, вздыбливая огромные массы рыхлого грунта.

Солнцу довольно трудно пробиться через толщу пара и дыма. Поэтому здесь царят бесконечные сумерки.

Под моросящим дождем в полной темноте на проселке стоит солдат. К нему приближается множество мерцающих в ночи огоньков – это рабочая смена по мокрой дороге едет на работу. Свет от фар велосипедов рабочих то и дело отражается от каски и пришитых в ряд пуговиц на солдатской шинели. При этом не слышно никаких звуковых сигналов и разговоров. Многие едут вообще без света.

Часть рабочих приветствует солдата. Навстречу им бьет луч от фар мотоцикла, предупреждающего велосипедистов, которые едут на своих дребезжащих развалюхах, о приближении устремившихся на запад загруженных гравием грузовиков вермахта.

Богобоязненные средневековые представления о том, что шахт не хватает, не соответствуют действительности. К тому же католицизм, с его проповедями о положении рабочих промышленных предприятий, берлинцам просто чужд.

Первые впечатления рабочих – священник и мальчик, поющий на клиросе. Последнее соборование в маленьком деревянном черном домике, монашки, опекающие детей рабочих и водящие с ними хоровод, распятия во время крестного хода, церкви и школы, являющиеся государственными строениями.

Поселок, состоящий сплошь из низких домов рабочих, крытых черным шифером, и вечная сырость. Кованые сапоги и длинные ноги, растущие чуть ли не из живота солдат, доступные девушки.

После начала войны должны состояться первые воскресные танцы, и поэтому молодые работницы понесли свои деньги в парикмахерские. У девушек, идущих на исповедь, сплошь польские и югославские имена.

Воскресенье! Солдат из батальона воздушных аэростатов окружила толпа праздно шатающихся пешеходов. Не поддающиеся описанию крестьянские мальчишки в коротеньких штанишках, приехавшие на велосипедах из деревень позади леса. Потные прихожане, вытянутые бархатные школьные фуражки. Запомнились два блеклых, опухших и прыщавых школьника из Кёльна, снисходительно расспрашивавших солдат об их оружии. Ведь они знают все – и то, что на западе вот-вот начнется, и то, что с англичанами практически покончено, и то, что у нас есть секретное новое оружие и так далее.

Рабочие с военных заводов, мечтающие о снятии с них брони, чтобы записаться добровольцами в армию. Только они еще не определились, где хотят служить – в летных войсках или на подводных лодках. Однако один ефрейтор их разочаровал, заявив, что они физически к этому не готовы и поэтому, чтобы поправить свою физическую форму, должны принести солдатам печенье от пекаря. Тогда возмущенные таким заявлением рабочие уселись на свои велосипеды и скрылись за углом, чтобы подкатить с нескромным предложением к какой-нибудь шустрой девушке.

Вокруг много стаек девушек-подростков на велосипедах, которые, остановившись на обочине и болтая разный вздор, только и ждут, чтобы им кто-нибудь подмигнул, а затем с хохотом нажать на педали.

Пехотинцы, побывавшие в Польше и теперь находящиеся здесь на отдыхе. Среди них выделяется молодой альпийский стрелок с невинным взглядом подручного мясника. На его еще безусом и полном лице ничего не отражается. Появился также пожилой санитар, держа за руки детей хозяина квартиры, в которой он остановился на постой.

Прогуливаются и инженеры, шествующие под ручку со своими вторыми половинами и щеголяющие своими гражданскими костюмами, муфтами, меховыми шапками и зонтиками.

Иногда, когда ветер разгоняет висящий над поселком смог, становятся видны башни Кёльнского собора, а сквозь разрывы облаков проступают очертания двух вышек высоковольтных линий электропередач и двух фабричных труб.

По Варшаве звонят колокола. Начались ранние сумерки, и дети на велосипедах тоже со звоном разъехались пить кофе.

Четырехугольная глубиной в один метр яма, засыпанная соломой, а поверх нее – палатка. Прилипающая ко всему влажная глинистая почва. Яма постепенно наполняется дождевой водой. Однако это не мешало двадцатидвухлетнему ефрейтору спать на мокрой соломе глубоким, сладким детским сном. «Он» просыпается, клацая зубами от холода, понимает, что, судя по всему, простудился, но мгновенно вновь засыпает.

Ему вообще всегда хочется спать. Поэтому после смены позиций, не обращая внимания на нестерпимый жар, исходящий от громадной кафельной печи, «он» спит, расположившись рядом с ней в комнате, до носа натянув на себя одеяло.