Феликс Эльдемуров – Тропа Исполинов (страница 40)
1
Этим утром Тинч продрал глаза поздно. Он тотчас узнал комнату. Когда-то в этих четырёх покосившихся стенах находилось его собственное жилище — до того, как домик был разрушен смерчем. Переезжая в новое жилище, Даурадес оставил здесь старый продавленный диван, и стол о трех ногах, и даже такую редкость как маленький потрепанный глобус, что не пропал и не сгорел, а, удивительное дело — всё так же стоял, покинутый, на полочке в углу.
Удивительно, но, если не считать старых одеял и мешковины, устилавших полы, — ночи в комнатке-пещерке проводили никак не меньше пяти человек, если не считать, что разбитое окно кто-то старательно заткнул старыми тряпками, — здесь всё оставалось по-прежнему.
Нынешние обитатели дома тихо, стараясь не разбудить неожиданного гостя, покинули ночлег. Впрочем, из-за портьеры, что заслоняла вход, доносились сдержанные голоса и, иногда — поскуливание и добродушное ворчанье того самого пса, о лапы которого Тинч споткнулся ночью.
Углы портьеры приподнимал утренний ветер. Тинч откинул её и оказался в светлом дворике, где меж полуповаленных стен пекли в золе картошку вчерашние знакомые.
При его появлении девочка проворно поднялась. В руках у нее оказался кувшинчик, который она в протянутых руках, не говоря ни слова, с очень серьезным видом поднесла Тинчу. И Тинч, не говоря ни слова, принял кувшин из её рук.
Питьё на вкус было кисловатым — чем-то вроде морса из раздавленных ягод. Такие ягоды можно было в изобилии собирать из-под талого снега на южном склоне холма…
— Есть будешь? — деловито спросила Кайста… Или, теперь уже — Кайсти? Тинч вспомнил, что на языке народа Анзуресса это имя означает "хвостик". И действительно, светлые волосы девочки — ей на вид было лет двенадцать — были убраны сзади в небольшой такой, озорно торчащий хвостик. Вязаная шапочка украшена вышитыми узорами в виде сплетающихся рун и крестиков. Белая рубашка, узкие брючки, маленькие красные башмачки… И — очень-очень серьезный и вопрошающий взгляд.
Тинч отрицательно помотал головой и спросил:
— Где все?
— Пойдем. Ангарайд, ты останешься здесь, — приказала она братишке, который с таким же, весьма сосредоточенным видом копался прутиком в углях костра.
Кайсти набросила на плечи курточку и, захватив стоявший тут же у стены длинный, украшенный резными знаками посох, сделала многозначительный жест — приглашение следовать за собой.
И лишь сейчас, когда она повернулась спиной, Тинч ненароком приметил одиноко выбившийся из-под вязаной шапочки, совершенно седой локон…
Дым, стук и треск летели над побережьем.
— Нет, нет, нет, это никуда не годится! — с удовольствием приговаривал Таргрек, легко уворачиваясь от летящего прямо в грудь острия посоха. Он сам, на первый взгляд — такой массивный и тяжёлый, с необыкновенной грациозностью уворачивался от ударов. — Ну, точнее, точнее! Вот я стою, такая туша, весь перед тобой… Так! Опять не то!.. Ну, начнем сначала. Упор с уколом… Как держишь посох?! Так ты себе все пальцы отобьёшь. А я, между прочим, показывал! Ну-ка, повторим… Так. Так. Та-ак… Ну, мне надоело. Получай, приятель! Вот: раз, два, три! Ку-уда попятился? Я — длиннорукий, близко действовать не могу. Подлезай ближе, дурень! Хорошо. Хорошо! А теперь что? Посох я твой поймал. Чем будешь бить? Кулаком, конечно! Нет, опять не так! Пока ты размахнешься…
— О! — воскликнул он, завидев Тинча. — С добрым утречком! Ах-ха-ха! Вот тот, кто тебя научит!
И все, кто сидели вокруг, обернулись. Их было человек пятнадцать — мальчишек и девчонок, все как один — с резными посохами в руках. Одна из девочек, высокая и темноволосая чаттарка, походила на Айхо. Другая, низенькая, плотная, рыжеволосая — напомнила Тайри.
— Тинчи! — попросил Таргрек. — Научи человека своему удару.
— Это просто, — с готовностью откликнулся Тинч. Сбросил куртку и, подражая манере Таргрека, обратился к изрядно запыхавшемуся, взлохмаченному парню:
— Ну, бей. Цель — корпус.
Раз!
— Плохо!
Кулак прошёл в дюйме от его плеча.
— Плохо, плохо, — довольно сказал Тинч, легко уворачиваясь и от второго удара. — Ещё хуже… А теперь — смотри!
От его ответного удара противник покатился по земле. Тинч протянул ему руку.
— Далеко размахиваешься. И ты разозлён. Приди в себя. Так… Собрался? Теперь запомни: ты холоден как клинок. Тебе всё равно, что приведёт твой кулак к цели. Главное — не думай, каким образом ты его донесёшь. Смотри: сейчас он здесь, а в следующий миг — там. Без промежутков. Вот так! Понял?
И — от неожиданного тычка в грудь сам тут же растянулся навзничь.
— Похоже, понял, — поднимаясь с земли, удовлетворенно отметил он. — Но ты не думай, что это всё!
— А ну, ребята, — позвал Таргрек, — вы, четверо — на него!
— Погодите, я хоть свитер стащу! — с готовностью отозвался Тинч. — Ну, а теперь — держитесь!
Навалились они на него и вправду здорово. Ему пришлось выказать многое из того, чему он научился за все эти годы, не только в обычных дворовых драках, но и в матросских кабаках, где, бывало, схватывались по-серьёзному моряки из Урса и Бэрланда, в темных подвалах бугденской пивоварни, где Клем в свободные часы учил его приёмам уличной драки, наконец — в гимнастическом зале башни Тратина…
— Вот, смотрите! — кричал, подбадривая, Таргрек. — На каждого из вас могут напасть одновременно не более трех человек. Четвертый — уже мешает!..
После доблестного боя, потирая синяки и шишки, они счастливо и дружно расселись вокруг костра — кто на чурбачке, кто на досточке. Внизу, сквозь развалины стен, блестело на полуденном солнце спокойное золотистое море. С необычайно глубокого сегодня неба время от времени осыпались сочные красноватые гусенички — опадали серёжки тополей. Свежим запахом земли несло из-за дальних садовых заборов.
Где-то там, на берегу, оставался Пиро. Не поторопился ли он отпустить его? Ему наверняка понравилось бы здесь, в компании, где явно не делали особых различий меж цветом глаз и кожи…
Многих из этих ребят Тинч видел впервые, за исключением вездесущего Пекаса и ещё двоих-троих, которых помнил по школе. Его поразили их нынешние лица. Это были не привычно скучные маски, которые каждый день надевают на себя люди. Все они, казалась, чего-то ждали, ждали чего-то чудесного, на что можно глядеть не боясь, широко и свободно открытыми глазами…
— А вы говорите: какой-то там Гоби Волосатый… — решил прихвастнуть он. Ему в драке досталось меньше всех — правда, более из-за того, что ребята и в самом деле мешали друг другу. В результате кое-кто пострадал не столько от кулаков Тинча, сколько от неточных ударов товарищей.
Главный из его противников, худощавый и темноглазый парень со странным именем Тиргон Бычье Сердце, протянул ему, присыпанную солью половинку картофелины и ответил:
— За Гоби можешь не волноваться. Он с постели не скоро встанет.
— Меньше языком трепать надо, — поддержал его Пекас.
— А в чём дело? — пережёвывая горячую картошку с луком и хлебом, с набитым ртом спросил Тинч.
— Просто обо всех его подвигах узнали "стадники". А у них закон такой: всех, кто ворует, грабит или обманывает на рынке — наказывать плетьми.
— Спасибо пусть скажет, что пальцы на руке не обрубили, — добавил Бычье Сердце. — Как моему отцу.
— Мы свинью откармливали всю зиму, — объяснил он, заметив, что Тинч ожидает рассказа. — Думали, по весне продадим — как раз с долгами расплатимся… Ну, не знал он, как там надо продавать и по какой цене. Плотник — он и есть плотник. А эти подошли и вежливенько так спросили: почем, мол, свининка? Он вначале даже обрадовался и назвал цену, да повыше. Дорого продаёшь, сказали. Товар конфисковали — то есть, считай, сожрали сами, а отцу тут же оттяпали на руке два пальца. Как теперь будет работать — не знаю…
— Погоди, погоди! А цех плотников, что, не вступился?
— А-ай, какой там цех! Затаились как мыши под веником… Кто-то даже сказал, мол, правы балахонщики. Негоже плотнику такими делами заниматься… Так что, власть у нас нынче правят эти…
— Они вообще много чего творят, — хмуро поддержал разговор низкорослый крепкий паренёк по имени Йонас. Под левым глазом его наворачивался свежий синяк — это Тинч, промахнувшись, нечаянно врезал ему совсем не по корпусу, как было положено.
— Ничего, Даурадес придет — он им всем покажет, — заявил один из братьев-близнецов, то ли Марис, то ли Макарис.
— А почему они лук грызут?
— Это чтобы от них потом все женщины отворачивались, — пояснил Бычье Сердце.
— Женщина — сосуд греха. Нечего смущать правоверных! — серьёзно сказал то ли Макарис, то ли Марис, а Марис или Макарис добавил:
— Они, говорят, даже живут друг с другом как муж с женой.
— Это что! — выпалил один из сидевших поодаль. — Я слышал, что при посвящении им надо обязательно поцеловать духовника сначала в губы, потом в пупок, член и задницу…
— Мальчишки, конечно, без подробностей не могут, — вздохнула Кайсти, поднимаясь с места.
— Ладно, не уходи, — попробовал остановить её Бычье Сердце. Тинч заметил, что он частенько и далеко не равнодушно поглядывает в её сторону.