Феликс Эльдемуров – Тропа Исполинов (страница 4)
— И что он вот-вот должен вернуться из Элт-Энно. И что у вас в Коугчаре дом — побольше нашего.
— Хороша, однако, водочка у твоего папы… — усмехнулся Тинч.
Он полёживал на спине, держа возле губ глиняную свистульку-окарину и старался обращать на малыша поменьше внимания.
— Тинчес!.. Тинч!.. Тинчи!.. Смотри!
На ксилографии, включенной в книгу, два больших блестящих войска сошлись в кровавом игрище под стенами крепости. Трубачи раздували щеки, барабанщики били наотмашь, солдаты, воздевая друг друга на пики, выкрикивали слова молитв и геройские песни. На зубцы бастионов, острия знамён и осадные катапульты с манускрипта, помещённого художником вверху страницы, протягивалось на тонкой цепочке золотое кольцо. В нём проглядывали округлые, с завитушками буковки.
— Чат-Тар, осада Галаксиса, — скосив глаза, пояснил Тинч. — Сражение короля Постума с нирлантами.
— А это? — указал Таппи.
— Здесь написано: "Линтул Зорох Жлосс". Так звали автора книги и рисунков.
— А здесь? — спросил малыш, отгибая заворот иллюстрации. Тинч неохотно пригнулся, пытаясь разобрать слова, записанные на свитке.
— По-чаттарски "тидефт"… понашему "тадешт" — "помни!". А! То есть:
"Помни: будет день… Будет день, когда эта битва повторится. Кремон Седрод, водитель войска, принесёт в жертву единственного сына, участью которого станет гибель в плену. Взамен понесут наказанье невиновные, и море крови последует за сим…"
Таппи глядел на него с недоумением и страхом.
— Чушь какая-то… — смутился Тинч. — Этот Линтул Зорох был вообще какой-то странный… как все чаттарцы.
— А, знаю, чаттарцы шепелявые! — оживился Таппи. — Они вместо "мешок" говорят "мефок". Вместо "крыша" — "крыфа"…
— Перестань болтать, — оборвал его Тинч.
— Честное слово! Вместо "лошадь" — "лофадь". Вместо "послушай"…
— Сказано — не болтай! — вспыхнул Тинч.
Книга выпала из рук испуганного малыша.
Тихо было вокруг. Негромко постукивали деревянные ложки в большой комнате. Мерный шум наката доносился с берега.
— Эй, гусёнок, — позвал Тинч. — Ну, будет, не сердись. Послушай лучше.
И подобрав книгу, перелистнул страницы.
— …И был Бальмгрим. — прочёл он.
— И был он смелым, сильным, весёлым, да таким удачливым — всё, за что ни брался, у него получалось. Сажал ли дерево — да какое вырастало дерево! Строил ли дом — да какой вставал дом! Ходил ли в море — да сколько трески попадало в сети! И, правда, не так богат был Бальмгрим — всего-то голова да пара крепких рук. И жил он со всеми в мире, ни от кого не таясь и никому не завидуя.
Злой брат его, Хайяк и ворчал, и сердился, что Бальмгрим, воротясь из похода, лучшую часть добычи отдает другим, и каждый раз старался отнять у людей то, что раздарил им старший брат.
"Зачем ты это делаешь?" — спросил его однажды Бальмгрим. — Разве и без того мало тебе дано на свете, чтобы есть, пить, иметь крышу над головой и жить, как всем подобает?"
"Ничего-то ты не понимаешь, глупец, — отвечал брату Хайяк. — Ты гуляешь по земле, безрассудно швыряя налево и направо нажитое тобою добро. Скажи, только честно, а ради чего ты это делаешь? Думаешь ли ты о том, что случится, если люди получат слишком много? Если они забудут, что такое нужда и голод? Они станут ленивыми и трусливыми, и затянутся жиром их мозги, и станут бессильными руки, и превратятся они в подобие свиней, которые жрут, что попало и всё им мало. И понаставят они вокруг жилищ ограды, а двери замкнут на сто замков и засовов. И будут они из последних сил хапать и рвать друг у друга, и требовать с тебя больше и больше, а любить меньше и меньше, потому что, запомни, Бальмгрим, никто из людей не любит, когда ему делают добро!"
"Потому, — смеялся Хайяк, — я и прячу от людей то, чем ты их так безрассудно одариваешь. Меня они величают исчадием зла, хотя большего добра, чем я, для них не в силах сотворить даже ты. Они строят храмы, вымаливают у того, кого считают Богом, новые и новые подачки, не подозревая, что крохи эти обернутся для них новым злом. Тебя же они и вовсе не замечают, считая, что ты просто делаешь то, что должен делать.
Скажи теперь, от кого из нас больше пользы?"
Задумался Бальмгрим.
"Наверное, ты прав, — ответил он, — и беда моя в том, что безрассудно творя добро, я забыл помочь людям понять, что Бог истинный помещается в них самих, и что каждый из них сам себе и храм, и крест, и свеча, и чаша… Хорошо, теперь я попробую хотя бы научить людей тому, что умею сам. Пусть они сами, добывая в поте лица необходимое для жизни, узнают настоящую цену и хлебу, и молоку, и новой одежде, и крыше над головой".
И стал он учить людей: как самим строить большие и малые корабли, как ходить морем до берегов Анзуресса и далее, а тех, кто оставался на берегу — как обжигать кирпич и тесать камень, как возводить города, как прокладывать дороги и сажать деревья, ткать одежду и водить стада на высокие горные пастбища.
Увидал такое Хайяк, обрадовался:
"Теперь я вдвое больше дани соберу с этих людишек!"
Тинч помолчал, будто прислушиваясь к чему-то, что происходило далеко за стенами дома. Полоска света померкла между ставнями, льдистые хлопья снова шуршали и бились в закрытое окно. Потрескивал тростник в печи. Таппи слушал завороженно, даже перестав похрустывать зубочком чеснока, что стащил из косицы за печью. Интересно, что в этих краях чеснок совсем не злой, а сладкий. Хотя и паху-учий…
— Но не тут-то было! — продолжил Тинч весело. — Добро, что когда-то доставалось даром, люди добывали теперь своими руками, а заработанный кусок всегда слаще дарового.
"С чего это, — сказали они, — мы станем отдавать тебе, Хайяк, то, что заработано? Ведь оно к нам так просто с небес не свалилось и не свалится. Хотя, если ты больной или немощный, мы, так и быть, уделим тебе сколь-нибудь из наших запасов…"
Злобно вскрикнул Хайяк, отшвырнул поднесённые дары и умчался прочь. Решил он напакостить людям, а для того — поссорить их между собой. И брату насолить заодно.
Вернулся-таки он к людям и, прикинувшись посланником, объявил:
"Недоволен вами Бальмгрим. Никто из вас даже спасибо ему не сказал за науку".
И велел он понастроить по земле храмов, где бы имя Бальмгрима произносилось как имя Бога. Нет Бога кроме него, и кто говорит иное — неблагодарные твари и враги, место которым в зловонной яме. Они бормочут под нос молитвы, но кто знает — какие? Они молятся дома, не принося положенного в храмы. Кому они молятся и чему поклоняются?
Были те, кто слушали его. Были и те, кто усомнился, а тому ли учил их сам Бальмгрим. И закипела вражда, и запылали огни, и полились реки крови… И появились такие, кто стал проклинать и Бальмгрима, и самого Бога, и стали почитать более всех Хайяка — врага человеческого.
Только узнал про это Бальмгрим.
"Погодите-ка, вы, люди, — говорит он. — Посмотрите. Разве те, с кем вы собрались биться, не такие же труженики, как и вы? Разве не добывают они в поте лица свой хлеб? Разве не страдают, как и вы, от засухи, непогоды, болезней? Разве не любят, как и вы, своих матерей и отцов, сестёр и братьев, разве не готовы жизнь отдать за своих детей, разве не любят они землю, что нас носит, кормит, даёт жизнь и принимает в себя по смерти? Так чем они отличны от вас? Неужели им, как и вам, не хотелось бы жить в мире со всеми, и особенно с вами, своими соседями, на чью помощь они всегда полагались и кому всегда сами были готовы помочь?.."
Голос Тинча прервался. Несколько минут он молчал, переводя дыхание и покусывая губы.
— А потом что было? — решился напомнить Таппи. Взобравшись с ногами на лежанку Тинча, он прижался к нему как котёнок и жадно, почти не дыша, слушал рассказ.
— Потом… — вздохнул Тинч и обратился к книге. — Так оно и выходило.
Только разбудит где-нибудь войну Хайяк, так сразу же спешит на помощь людям Бальмгрим. Опомнятся люди, перестанут истреблять и жечь друг друга, а Хайяк уже в другом месте стравливает их между собой. И вновь спешит Бальмгрим уладить людские споры. Да только ведь это ему не в тяжкий труд, а в светлую радость. Всё ему нипочем! До того загонял злого брата, что тот и ног не таскает. А Бальмгрим такую жизнь на земле устроил, что никто и никогда не видывал. Корабли по морю ходят, стада в горах пасутся, и пчёлы летят за взятком, а люди знай снимают урожай за урожаем, дружат, радуются и с ними радуется Бальмгрим-удачливый.
— И тогда, — вполголоса продолжил Тинч, почти не заглядывая в книгу, — злой Хайяк волшебством и хитростью подстроил так, что когда Бальмгрим был один, далеко в море, в сеть к нему попался большой кальмар. Когда Бальмгрим нагнулся, кальмар полез вверх по его руке. Щупальцами притянул к мачте и укусил за шею. Вот сюда…
Хайяк хохотал, глядя, как мучается ненавистный брат. И тогда великий Ниорд, Хозяин Моря прикосновением жезла превратил Бальмгрима в могучий и свежий северо-восточный ветер, а ветры не чувствуют боли.
А Хайяк с тех пор стал коварным и душным юго-восточным ветром. Это его злая сила срывает с домов крыши и топит на рифах корабли. Зато, когда приходит Бальмгрим, над нашим берегом рассеиваются тучи, в заливе появляется рыба, а морякам открывается дорога в далекий благодатный Анзуресс…
— Наши тоже собираются на Анзуресс, — вспомнил Таппи. — Папа вчера сказал, что ему позарез нужны руки, и что он с тобой поговорит. Ты как, пойдёшь или останешься?