Феликс Эльдемуров – Тропа Исполинов (страница 3)
Глиняные тёплые домики… там, по пути, меж морем и дорогой… Возле каждого — аккуратная копёночка тростника, на топливо — на берегу с дровами небогато. Мешают они его с какой-то дрянью и так топят. На окнах — ставни, замкнутые изнутри хитроумною щеколдой.
Попробуй, прорвись в нашу крепость.
— Хххак!
Всадник мрачно перекатил в зубах мундштук пустой вересковой трубки. Времена… Что с них брать, с голоштанных?
Кроме, возможно, табаку.
Подумав о табаке, он в который раз поглядел на заросли прошлогодней полыни у обочины. Когда-то в походах случалось курить и не такое.
Некогда, когда-то… Давно, недавно ли? И каждый из твоих сорока восьми лет — наезженная дорога, где известен каждый ухаб и каждый куст чертополоха на обочине. Уходит вглубь памяти прошлый год, а он, вдруг, оказывается, был не прошлый, а позапрошлый, а тот, что был позапрошлым, вообще пропадает непонятно куда, и годы разбегаются, как перепуганные кони, и среди них, растерявшийся — ты, непроворный табунщик…
Он вновь пошевелил во рту отвратительно пресный мундштук. Нет уж! Вначале кури полынь, затем сам у дороги ложись. И потом, после того, что случилось, если Бог и поможет спуститься на землю, то никакому чёрту не помочь вскарабкаться обратно в седло.
Проклятая спина… И — вчерашняя орава пьяных подонков, называвших себя "стадом Господним", что неоткуда взялись в Коугчаре…
"Слезай сюда, чаттарец! Ну, слезай, слезай, па-га-вар-рим!"
Двоим пробил башку, это точно. Жаль, не догнал того, с дубиной… Любит эта мразь заходить со спины.
Может быть, тогда и выронил кисет?
— Аррр, инта каммарас! — прорычал он, стискивая зубы. — Ну и что теперь делать? Что теперь делать?..
Да, жаль, не догнал остальных. Среди них мог быть кто-нибудь из тех, кто…
Перестань, перестань, сказал он себе. В третий раз возвращаться к обугленным стропилам, которые чуть припорошил снежок…
Айхо, доченька, да где ты… Что со всеми вами… И где был я в это время…
Глухие, холодные стены вознеслись над ним, покрасневшие талые ручьи разливались по мостовым Коугчара. Снег на чёрном угле. Твёрдое, промёрзлое дерево скамейки, на которой летом засиживались, бывало, затемно. Колючие капли дождя на ветру.
И ещё… старик, в хижине которого пришлось переждать эту ночь. Старик, что поведал о том, что двумя днями раньше творилось в чаттарских кварталах города… Измождённое лицо, корявые пальцы, чёрные зубы, которыми он как голодный волк вцепился в кусок сушёного мяса… Стоит ли человеку доживать до этих лет? Тем более, что, говорят, иным в преклонные годы просто омерзительно хочется жить…
Сойти с ума и… вперёд, на собственный "бодариск"? Или загнать в зубы ствол карабина? Дескать, дождался-таки своего часа, сынок? Или… действительно вернуться? Теперь насовсем?
Жаль, не догнал остальных…
Начинаем сначала, сказал он себе мысленно. Этот день — начало. Тебе сорок восемь, и зовут тебя Гриос, и ты добротно слеплен Мастером из лучшей земной глины. Ты движешься в направлении на Бугден. Там, в твоей солдатской книжке есть что-то за подписью маршала Варадоса.
Выдумал кто-то эти книжки. Был ты капитан Гриос — стал ты рядовой Гриос… пусть даже и рядовой гвардии.
Запись просрочена — пустяки. Белый плюмаж на шапке и синяя шинель чаттарских гвардейцев… что может быть лучшим пропуском… Куда теперь?
Или… больше некуда?
Он только сейчас обратил внимание на отчетливый перестук копыт, быстро приближавшийся из-за спины. Как будто кто-то звонко и торопливо постукивал ногтями по натянутой коже барабана.
Гриос машинально потянул с руки перчатку.
— Вот и табачок, — сказал он.
Повернул вороную и на всякий случай нащупал там, внизу, справа, ствол карабина, который как это заведено у чаттарцев, помещается за спиной прикладом вверх.
— Спаситель ты мой…
И прикрываясь рукавом от проглянувшего солнца, приметил, что измученный скачкой конь устало выбрасывает ноги, а неумело схваченный повод проскальзывает у седока в пальцах.
Чёрт-те что стряслось у малого, успел подумать он, выезжая на середину дороги. Да и кто он может быть такой? Дурное время, когда на каждого встречного глядишь, держа наготове оружие…
Хотя, инта каммарас, какая мне, к чёрту, разница, кто он такой и как называла его в детстве мама?..
— Эээ, сынок, да у тебя и стремена толком не подобраны… А ну, постой. Давай-ка разберём, в чём тут дело…
— Стой! — привычно гаркнул он.
Выстрел ударил ему в глаза!
И — будто заледенелой веткой хлестнуло по лицу…
Чаттарец ещё не успел сообразить что к чему, а руки сами, срывая ремнем золочёные пуговицы, вывернули из-за спины ствол карабина.
Он ответил выстрелом на выстрел привычно, из-под руки, почти не целясь. Противник, продолжая нестись во весь опор, пригнулся, как бы пытаясь укрыться за конскую шею. Не попал, подумал Гриос.
И в это же мгновение тот, глупец и торопыга, потерял поводья, всем телом подался вперед, на гриву. Конёк, не удержав равновесия, провалился передними ногами и с размаху перекатился через голову вместе с седоком.
Ах, ты, ах ты, ах ты!..
Гриос, помедлив, тронул шпорами вороную, но та не пошла — замерла как вкопанная.
— Дура, дрянь, ослица! — озлился чаттарец. — Тебе "хаш-хаш" крикнуть?
По щеке его вновь мазнуло что-то ледяное-холодное, белёсое.
Дернул, оторвал, отшвырнул прочь подрубленный пулей плюмаж. Постанывая от боли в спине и шее, принялся сползать наземь. Краем глаза уловил: нечаянный противник, залегши за конем, выставил вперёд руку.
— Ага. Целишься, сынок? — переводя дыхание, спросил чаттарец. — Ну, целься, целься… Может быть, ты и прав.
Лошадь, не давая себя огладить, пятилась задом. Гриос отбросил поводья и непроворно, по-волчьи поворачивая с головой тяжёлые плечи, зашагал в сторону противника. Солнце било в глаза. Обидно было умирать, так и не выкурив табачку…
— Эй, ты, послушай! — крикнул он.
Злополучный скакун следил за подходившим гвардейцем. Кипящей в ноздрях и глотке красной пеной захлебывался конь, бессильно сгребая ногами смёрзшийся навоз и ржавую глину дороги.
Его хозяин завалился в талую грязь возле конской спины, далеко вперёд выбросив руку с расставленными белыми пальцами…
— Инта каммарас!
Чаттарец передёрнул затвор и прицелился. Тускнеющий конский глаз отразил белое, в низких облаках небо и чёрную фигуру человека, вскинувшего к плечу карабин…
3
— Слыхал? — спросил малыш, отрываясь от книги. — Нет, ты слыхал? Кто-то опять стреляет в тюленей. Это келлангийские солдаты. У, дураки, патронов им не жалко.
Тинч вспомнил, что малыша, хозяйского сыночка, зовут Таппи, и что вчера этот занудливый Таппи долго не давал ему уснуть, донимая разговорами. Каким счастливым должен быть человек, который утром может просыпаться оттого, что мать поправляет ему сползшее во сне одеяло…
Он вспомнил вчерашний вечер. В такие вечера и ночи, как говорят, даже сам Ночной Воин не смеет покидать своего убежища в скалах… Берег, казалось, стонал и ворочался под ногами, слепящий вихрь срывал с головы капюшон, а в ушах грохотало так, что Тинч не слышал собственного стука в дверь этого дома. И вдруг — сокрушительная битва гигантов на земле и там, высоко в небе, оборвалась — тишиной, теплом, светом…
Руки… вспомнил он. Жилистые, тонкие руки, исколотые кривой иглой, изрезанные жёсткими нитками, которыми сшивают здесь паруса. Они, эти необычайно мягкие руки проводили его до лежанки, помогли расстегнуть куртку, надвинули на плечи непривычную жаркую тяжесть…
Сейчас в большой комнате, за перегородкой шелестели быстрые шаги. Глиняные миски стучали о деревянный стол. И запахи царили в доме… Не те, что стали для Тинча привычными в эту зиму, городские — керосина и сырой штукатурки, нет, иные — горячей глины, топлёного жира, а ещё — пчелиного воска и полыни, копчёной рыбы, сладкого домашнего хлеба, чеснока…
Быть может, спешить не надо? И не мешало бы вначале позавтракать. Хотя с этим придется обождать: здесь, по обычаю, первыми едят взрослые.
Тинчу было немного обидно, ведь он, в свои неполные пятнадцать, давнымдавно не считал себя ребёнком. Ему припомнились слова одного из героев книги Ратша Киппина, о том, что тот в свои пятнадцать уже убил одного человека и зачал другого. Что ж, с некоторой натяжкой, Тинч мог отнести это и к себе…
При словах малыша ему вдруг отчётливо вспомнился отвратительный вкус тюленьего жира, которым его щедро потчевали в детстве. Ему всегда было жаль тюленей с их усатыми зелёными мордами. Убитый в воде тюлень тонет…
Странно. Кому понадобилось стрелять на берегу в такую рань?
— Папа их на постой не велит пускать, — продолжал Таппи. — Они маму заставили ихнюю лошадь чистить.
— Келлангийские? — отозвался Тинч. — А свои лучше? Герои… Союзнички…
— А ты вчера перед сном говорил, у тебя отец в армии.
— И что?