Феликс Эльдемуров – Птичка на тонкой ветке (страница 7)

— Она хочет сказать, что она знатного, царского рода! — перевёл Леонтий.

— Мне тоже… тоже ей что-то дарить? — прошептал несчастный рыцарь.

— Тебея самапо дарок! — со значением провозгласила Ассамато, потупливая и вновь широко открывая голубые очи, и опускаясь на колени всеми четырьмя нижними конечностями. — Акто менясю давызвал?.. А-ат-вечай!!! — добавила она.

Тут стало видно, что на спине её, там, где у лошадей полагается седло, приторочены сумки. В чехле угадывался самострел, два других объёмистых колчана были набиты стрелами и дротиками. Помимо этого, в арсенале Ассамато присутствовали два скрепленных вместе, окованных металлом посоха, набор хлыстов, короткий меч и свёрнутая в рулон кольчуга.

— Боевая дама! — уважительно сказал Леонтий.

— "Шведрусский колет, рубит, режет!" — Бойбар Абанов крикискрежет! — продекламировала Ассамато.

— Та-ак, а это вновь из Пушкина! — догадался писатель. — Правда, цитирует как дошкольница. Надо же. "Бойбар Абанов"…

— Такэто! Выдэ Борн! — сказала кентавриха, не отводя от рыцаря глаз. — Число, веса, горьки, кактёрн!

— О Господи… — простонал сэр Бертран. — И это она знает…

— Ну, ты сам скажи ей что-нибудь! — не выдержал Тинч. — Всё-таки, это ты её сюда вытащил!

— Я её боюсь… Она… Она такая большая!..

Ассамато лукаво улыбнулась и похлопала себя ладонью по серому в яблоках крупу:

— Мояиюлька, любитконятво, его! Яйты, яйтвойвер ныйскакун!

— Что она говорит?

— Это очень просто, — объяснил Леонтий. — Брачную ночь вы проведёте втроём: ты, она и твой верный конь. А как же, по-твоему, появляются на свет кентавры? Наверное, так, как это изображал великий Ропс…[5] Да, а заднюю её часть зовут Июлька, и ей очень нравится твой боевой скакун.

— Ненавижу, — прошептал Бертран. — Уйди от меня. Чудовище. Монстр!.. Уйди прочь!

— Поче, муты… — она отстранилась и всхлипнула. — Тыго, нишьменя?..

— Пойди прочь, я тебе говорю! Страшилище!

— Так нельзя, сэр рыцарь, — подал голос Тинч. — Ты пригласил её, а теперь?

Медленно, медленно она поднималась на ноги, утирая слёзы прядями своих великолепных волос.

— Вон! Пошла вон! — сэр Бертран терял терпение.

— Трус! — коротко бросила она.

— Ты ещё будешь оскорблять меня, дрянь… — и лезвие меча сверкнуло между ними. Но не успели вмешаться друзья, как посох Таргрека просвистел в вечернем воздухе и ударил раз, и два, и три… Меч отлетел в кусты, а сэр Бертран де Борн лежал на земле, надёжно прижатый копытом, и острие посоха касалось его горла.

— Ай, щёй, дурак! — презрительно возгласила она. И прибавила:

— Инес, мей! Итьзам, нойследом! Ато какдамко пытом!

И, всхлипнув, побрела, пошла, побежала прочь…

— Ассамато! — одновременно закричали Леонтий и Тинч. И конь Бертрана, ковыляя на стреноге, тоже призывно заржал ей вослед:

— Гуи-гн-гнм!..

Долгое пронзительное ржанье ответило из темноты. Затем всё стихло.

— Нехорошо получилось, — сказал Леонтий. — Впрочем, так бывает часто. Вначале ты обожествляешь её, и пишешь ей стихи, и даришь цветы. Потом, когда выясняется, что она — живая, из плоти и костей, и со своими взглядами, странностями, тайнами… Внутри каждой женщины сокрыт свой монстр…

— Порауж, инамидтиспать! — отрезал де Борн. — Тьфу ты! и говорю как она! Надо бы привязать коня, да покрепче… Да-да, конечно, нам было бы так хорошо заночевать вместе, она же тёплая!..

— А вы и в самом деле большо-ой дурак, сэр… — покачал головой Тинч. — Вот, гляди! Не узнаёшь?!

Изображённое на бумаге лицо было точь-в-точь таким, какое они видели только что.

— Странно… — прибавил Тинч, внимательно осматривая портрет. — Или это костёр так освещает… Мне кажется, я её видал когда-то.

— Вот и женись на ней сам, если хочешь! — буркнул рыцарь, протягивая руку за куском мяса.

Спать легли молча.

2

— Птичка, странная птичка… Леонтий! Она следует за нами… Вон, видишь, она присматривается к нам с веточки кустарника!

— А, вон та? Розовая грудка, синяя головка, пёстренькая спинка? Это зяблик…

— Так это и есть зяблик… Какой доверчивый, смешной. Красивый!.. А у нас, у моря — всё каюхи да бакланы…

По предложению Леонтия, как оказалось — бывалого походника, они спускались вниз по оврагу. "Овраг, рано или поздно, приведёт к ручью, ручей — к реке, а где река, там и люди…" Неприятность оказалась в том, что Леонтий быстро стёр ноги в своих сандалиях, и де Борну пришлось уступить ему место в седле. Вдобавок, Леонтий всё-таки простудился этой ночью, и поминутно кашлял и хрипел в своём спортивном костюмчике.

— Как его зовут, твоего скакуна, кха-кха?

— Караташ, то есть Чёрный Камень. Сарацины не любят вороных, и этого жеребёнка уступили за полцены.

Пологий распадок, как и ожидал бывалый в лесах писатель, вскоре перешёл в явно натоптанную тропинку, к которой со всех сторон сбегалось множество тропинок поменьше.

Где они находились? В каком районе мира находился этот лес? Леонтий примечал и стволы сосен, и кусты черники у дороги. Средняя полоса? Не совсем так. По опушкам леса высились дубы, и не просто дубы, а падубы — у которых листья имеют острые кончики. Север России? Англия или Шотландия? Огромные вайи папоротника протягивались из чащи и пахли тяжело, снотворно, бальзамически. В то же время, на широких прогалинах вовсю цвели мимозы и скумпии — стало быть, это Кавказ или вообще какие-то южные широты? И какое сейчас время года? По-весеннему заливались птицы. Но по обочинам дороги плодоносила малина, и бабочки большими августовскими стаями поднимались над медово пахнущими, июньскими фонтанчиками таволги…

Близ тропы, в траве они нашли череп. Череп был похож на человеческий, но более удлиненной формы и с явно выпирающими клыками и хищными зубами.

— Псоглавец, — определил рыцарь.

Здесь же, в сухих кленовых, буковых и дубовых листьях, были разбросаны остальные кости. Среди них путники нашли изорванный и заляпанный засохшей кровью белый нагрудник с чёрным крестом. Череп и кости были, судя по всему, обглоданы, причём зубами не менее крепкими.

— Ещё они называют себя "заградительный отряд", — пояснил Бертран. — И кричат, что святой Категорий завещал им отслеживать и убивать всякого, кто возвращается из крестового похода раньше, чем будет окончательно отвоёван Гроб Господен.

— "Категорий" — одно из имён дьявола, — вспомнил Леонтий.

3

— Ну не знал я, что самая красивая женщина в мире на самом деле — кентавр!

— Видишь ли, Берт, — Леонтий покачивался в седле. Коня вёл де Борн. — Пускай эта земля заселена монстрами. Да, возможно это что-то вроде чистилища. Здесь ты можешь встретить кого угодно. Однако, посуди сам, если мы тоже здесь, стало быть, мы тоже в чём-то монстры. И вообще, кем с точки зрения любого монстра, любого зверя является человек? Тоже монстром!

— Интересно услышать такие слова от моего оруженосца.

— Хорошо, — вмешался Тинч. — Ежели вам, сэр рыцарь, это кажется предосудительным, то отдайте Леонтию свои сапоги и надевайте его сандалии. И усаживайтесь на коня. И, в конце концов, оруженосцами вы назначили нас сами. Мы к вам официально не нанимались. Хотите, следуйте на свой турнир, деритесь за ту, которую никогда не видели, враждуйте с королём и сочиняйте песни для самого себя.

— Всякого другого на твоём месте я изрубил бы в куски, — проворчал рыцарь.

Тинч кивнул согласно:

— Да. Всякого другого. Но не меня, во всяком случае. А то, что вы смеете повышать голос на человека, старшего вас по возрасту и вдобавок начисто стёршего ноги в свой обуви, недостойно истинного рыцаря. Скажите, вас так мучает вопрос — а не трус ли вы?

— Я не трус! Тинч! Я сражался и был три раза ранен под стенами Ашкелона! Я видел смерть каждый день и каждый час! На моих глазах умирали тысячи людей, и тысячи раз мог погибнуть я сам!

— Ты говоришь это мне или себе?

— Ч-чёрт! Упрямый тагркоссец!

— Да, на меня где сядешь, там и слезешь. Как и на тебя. И всё же?

— Ну да, ладно! Только ради того, чтобы нам не рассориться окончательно. Вчера я показал себя трусом. Признаю это. Ты доволен?

— А ты?

— Да будет вам препираться! — сказал мудрый Леонтий. И прибавил: