Феликс Дзержинский – Особое задание (страница 54)
За всеми этими квартирами установили наблюдение.
Но Рождественская улица… Кто живет на Рождественской?
Из Тверской губернии о семье Ивановых нам ответили: Рудова Ирина, двадцати трех лет. Обратились в адресный стол: такая значится. Дали адрес. Мы воспрянули духом, но по указанному адресу Рудова не проживала. Снова адресный стол. Начальник извинился: сотрудница недосмотрела. Рудова переменила адрес и фамилию — теперь она Акимова. Акимова? Но ведь это же одна из кличек Никитина! От неожиданности мы опешили. Начальник, неверно истолковав наше молчание, мягко сказал:
— Не торопитесь, товарищи. Я еще не окончил. Акимова вышла вторично замуж, сейчас она Бахтина и проживает на 6-й Рождественской.
Видимо, паузу в разговоре он опять расценил неверно и растерянно сказал:
— Ответ окончательный…
— Обжалованию не подлежит, — засмеялись мы. — Спасибо.
Все концы сходились. Установили наблюдение и за этой квартирой. Однажды, осматривая интересовавший нас дом на 6-й Рождественской, встретил я однополчанина, с которым вместе служил на границе.
— Ты чего здесь бродишь? — спросил я.
Сергей растерялся, покраснел:
— Я собирался вам звонить. Приду завтра.
На другой день действительно пришел к нам на Гороховую, в здание ЧК, и стал изливать душу. Питает он симпатию к одной женщине и, кажется, любим, но тем не менее не может бывать у нее в определенные часы. Смеясь, мы объяснили Сергею, что органы государственной безопасности созданы не в помощь несчастной любви.
— Я не о том, — сказал он мрачно. — Кто-то внушает ей все время, что при иных порядках она бы лучше жила. В общем, не нравится мне это.
— Ты же бывший пограничник, — сказали мы, — не нравится — перевоспитай ее.
Он уже был в дверях, когда Солоницын спросил:
— Послушайте, Сергей, а на 6-й Рождественской что вы делали?
— Так Ирина и живет там. В доме семь.
Мы, не сговариваясь, вскочили. Сергей смотрел на нас с недоумением…
Начался заключительный этап нашего сражения.
Мы пришли к Бахтиной вместе с Сергеем в часы, «дозволенные для посещения». Маленькая угловая квартира во дворе была скрыта от посторонних глаз. Обстановка в комнате бедная, даже слишком бедная, а двое маленьких плачущих детей только усугубляли картину нужды. Сергей представил меня как своего давнего товарища. Я попросил у Ирины разрешения поговорить с ней наедине.
По памяти приведу отрывки из нашей беседы.
— Вам тяжело живется?
— Видите сами.
— У вас двое детей… Где их отец?
— Сбежал, — усмехнулась, — как и многие из вас.
— Кажется, ваша сестра Лиза тоже растит сына одна?
Молчит.
— Почему вы не отвечаете? У вас есть сестра — Елизавета Федоровна?
— Двоюродная, — будто огрызнулась. — Мы ее зовем Лиля.
Лиля… Лиля… Несколько раз это имя промелькнуло в никитинском дневнике.
— Ну и как, есть что-то общее, например, между Сергеем и отцом Лилиного ребенка? Хотя бы в отношении к детям. Только говорите напрямик, сразу.
— Да, они разные, — чуть оживилась (а у меня гора свалилась с плеч. Нашли!). — Сережа привязался к моим сорванцам.
— Когда вы в последний раз видели того человека?
— Слушайте, — возмутилась она, — в конце концов, вы здесь в гостях.
— Я чекист, гражданка Бахтина, и пришел не в гости.
Она задумалась, замолчала надолго. Я кратко объяснил, что не из такой она семьи, чтобы цепляться за «бывших» и мечтать о гибели большевиков. А укрывать у себя преступника…
— Он не преступник, — испуганно перебила она меня. — Лиля сказала, что у него в кассе недостача…
— А револьвер, который он перед сном прячет под подушку?
Через час я уже знал все. Никитин, которого Лиля ей представила под фамилией Акимова, уже немало ночей провел у Бахтиной. Сергея он велел больше не впускать, но ей Сергей дорог, она не могла… И Лиле не могла отказать. А ее фамилия по первому браку и кличка Никитина — чисто случайное совпадение.
Перед уходом я сказал:
— Поймите, Ирина, нельзя вести двойную игру. Либо вы дадите нам знать о первом же появлении Акимова, либо мы будем вас считать его пособницей.
— У меня двое детей… и Сергей, и Сергей, — тихо сказала она. — А счастья у Лили все равно с ним не будет…
В один из последующих дней поступило сообщение, что к Лиле Ивановой пришли незнакомые люди. Она сообщила соседям, что якобы готовится к свадьбе, а друзья ей помогают устроить торжество. Часом позже вспыхнул свет в комнате по Екатерингофскому. Желая проследить все связи Никитина, мы дали ему возможность «попутешествовать» по городу.
Была и еще одна веская причина, заставившая отсрочить до вечера его арест: Москва предупредила, что участники заговора скрыли существование одного тайного склада оружия. Возможно, Никитин о нем знает и передаст его местонахождение сообщникам.
Никитина не выпускали из-под контроля ни на минуту. Все люди находились на своих постах. План операции был тщательно продуман.
В 7 часов, когда мы дали себе четверть часа на отдых, раздался звонок, и почти тотчас прибежал запыхавшийся Сергей:
— Бахтина передает: у нее Никитин.
Заранее получив ордер на арест Никитина-Алексеева-Акимова и обыск в его квартирах, мы выехали на 6-ю Рождественскую.
Непринужденной походкой вошел я во двор дома номер семь. В окнах угловой квартиры, задернутых занавесками, мелькнул и скрылся силуэт коренастого мужчины.
Ждать пришлось долго. Уже совсем стемнело (сентябрьские вечера наступают рано), когда из квартиры вышел плечистый человек и, осмотревшись, направился к воротам. Я сидел на тумбе перед домом, устало привалившись к стене, и Никитин не обратил внимания ни на меня, ни на моих товарищей, оживленно беседующих на противоположной стороне улицы. Я успел разглядеть волевое и, как отмечали многие, злое выражение его лица, характерную манеру тяжело ступать. Одет он был в черный пиджак и парусиновые брюки. На глаза был низко надвинут картуз. Одну руку он держал в кармане пиджака, другой сжимал большую трость.
Взмахом платка я подал условный знак товарищам: это он!
Никитин неторопливо направился к Греческому проспекту. Дождавшись, когда вблизи не оказалось прохожих (это случилось на проезжей части проспекта), я прыгнул на Никитина, сдавил его обеими руками, чтобы он не мог извлечь из кармана оружие. Сильный, ловкий, он все же не смог вырваться… Мы упали на мостовую, подоспевшие товарищи обезоружили его, но он продолжал биться животом о булыжную мостовую до тех пор, пока мы не обнаружили у него торчавшие за поясом две гранаты…
Враг продолжал сопротивляться, пока его не связали. Когда же его обезоружили и из потайного кармана извлекли удостоверение на имя Акимова, проживающего в доме № 65 по Екатерингофскому проспекту, а также пачку чистых бланков из третьего дивизиона и оттиски печатей на резине и меди, он завыл и забился…
При обысках на квартирах находили оружие, поддельные документы, бланки.
Никитин оказался крепким орешком. Он признавал факт за фактом только тогда, когда ему предъявляли выписку из его же дневника или когда показания свидетелей прижимали его к стене. Он вынужден был признаться во всех своих преступлениях против Советской власти. Рассказал он и о том, что сделал Лилю своей сообщницей и через нее поддерживал связь с нужными ему людьми. Спустя несколько дней Иванову арестовали. Мы не скрыли своего удовлетворения, когда обнаружили заветную перламутровую сумку и сапожки тридцать пятого размера.
Никитину говорили:
— Неужели вы не видите, что со старым миром навсегда покончено, что никогда не сбудутся ваши нелепые надежды на «переворот»? Ведь Орловский и ему подобные вас просто надули!..
С перекошенным от злости лицом он плел всякий вздор о «силе личности», о «неподходящих условиях при советском режиме для развития частной инициативы». И совершенно гнусно — о людях, о нашем народе.
— Не смейте клеветать на народ, которого вы не знаете! — Наше терпение истощилось.
Мы рассказали ему, как советские граждане — молодые и старые, политически грамотные и не столь искушенные в политике — приходили нам на помощь. Как помогли нам белозубый чистильщик сапог Вагиф и подмастерье сапожника, раненный в голову милиционер, тринадцатилетний Димка и старичок кассир, и многие-многие другие люди, без помощи которых невозможен был бы успех в напряженной работе чекистов…
«СИНДИКАТ-2»
В 1922 году советская земля была очищена от интервентов и белых армий. За рубежом оказались большие массы белоэмигрантов. Они рассеялись по многим странам. Но в большинстве своем осели в Маньчжурии, Румынии, Болгарии, Польше, Югославии, Чехословакии, Франции. Бежавшие — разные «бывшие» и «великие» — люто ненавидели Советскую Россию, ее народ. Многие из них надеялись на скорое возвращение в Россию, на обязательную реставрацию эксплуататорского строя.
Международный империализм, не оставлявший мечту поработить народы России, черпал из среды эмигрантов шпионов, диверсантов, террористов и засылал их в нашу страну.
Одним из самый злейших врагов советского народа был матерый бандит, террорист, эсер Борис Савинков. Правящие круги империалистических держав возлагали большие надежды на этого специалиста по грязным антисоветским делам.
Еще в 1917 году Савинков, будучи товарищем военного министра в правительстве Керенского, использовал свой пост для организации корниловского заговора, чтобы задушить назревавшую в стране пролетарскую революцию. А когда в России победил рабочий класс, Савинков тотчас же оказался в белогвардейском штабе Краснова, а затем Деникина.