Феликс Дзержинский – Особое задание (страница 53)

Нэпманша сказала, что в коробке было шесть таких сумок, и она знает наперечет всех владелиц. Мы роздали нашим товарищам описание пресловутой перламутровой сумки и попросили их побывать на нескольких спектаклях Мариинского театра.

Что греха таить, мы мечтали, как это бывает в романах, встретить в фойе красивую женщину в сапожках тридцать пятого размера, с перламутровой сумочкой в руках, а рядом с нею — рослого насупленного мужчину.

Но жизнь есть жизнь. Увы, в тот момент женщина с сумочкой нам не встретилась.

А пока исследовались другие террористические акты Никитина. Дневник в этом смысле был цинично откровенным, особенно после того, как Никитин вошел в доверие к Орловскому. Мы уже знали, что «испытательный кросс» для Никитина состоял из двух дистанций: перепечатка на машинке и распространение приказа руководителей заговора и убийство старого большевика, руководившего Губсовпрофом. Никитин приобрел пишущую машинку средних размеров марки «континенталь» со сбитой буквой «ш» в комиссионном магазине (этой машинкой он впоследствии ударил по голове находящегося в засаде чекиста).

Машинки в ту пору были редкостью, и не составляло большого труда установить, где приобретен «континенталь»: по копии квитанции машинка была продана некоему Алексееву. Один из продавцов вспомнил, что покупателя особенно интересовало, можно ли закладывать в каретку большое число экземпляров, — для размножения, по его словам, приказов в минном дивизионе.

Минноподрывной дивизион, где орудовал недавно арестованный адъютант Роонц?

Конечно, никакого Алексеева в третьем дивизионе не оказалось. Но один из матросов, служивший раньше с Роонцем, вспомнил, что человек, приметы которого мы описали, приходил однажды к адъютанту за пакетом для Василия Ивановича (Василий Иванович — имя и отчество Орловского), только называл его Роонц не Алексеевым, а Акимовым. Что за человек? Смотрел зло, а ступал, как зверь: плотно и неслышно. Не появлялся ли он снова? Раз был, спросил писаря, а писарь после ареста Роонца скрылся. Ребята в шутку говорят Акимову: «Писарь на вахту заступил. Чего передать?» Ответил: «С Рождественской привет. Пусть не забывает». Так мы получили еще одну кличку Никитина (если это был он) и еще один, вероятно вымышленный, адрес.

Нет, не одни неудачи преследовали нас. После двухмесячных посещений балетов и опер (мы даже шутили, что товарищам впору ложу покупать) на стол легло шесть докладных записок о шести перламутровых сумочках. Прилагались адреса владелиц. Пятерых из них знала дочь парфюмера. Шестой оказалась неизвестная ей Иванова, проживающая в доме № 12 по Мариинской улице.

«Иванова? С Охты? Та самая? Елизавета Федоровна? Не может быть!» — не верили мы в такое совпадение. И сразу же захотелось получить у начальства ордер на обыск в ее комнате. «Не вспугните Никитина, товарищи! — охладил наш пыл Солоницын. — И вообще, смотрите чуть дальше сумочки».

Теперь я с улыбкой вспоминаю о наших примитивных способах завязать знакомство с Елизаветой Федоровной. Она охотно беседовала с «монтером», проверявшим в квартире электропроводку, но и не думала приглашать его на чашку чая. Кокетничала с соседом по скамейке в садике, где гуляла с сыном, но от приглашения в кино мило отказалась. Единственное, что удалось узнать из этой серии «легких флиртов»: ее сестра, живущая где-то в районе Рождественских улиц, достала для нее билет в Драматический театр. Вот как? Мы и не знали, что у Ивановой есть еще одна сестра. И как раз на Рождественской (а ведь именно эту улицу помянул в своей реплике Никитин)!

Один из наших товарищей пустился на поиски третьей сестры Ивановой, а другой продолжал идти по следам бандита.

Послали еще один запрос под Воронеж: не вспомнит ли товарищ милиционер маршрут погони? По имеющимся данным, в него стреляли на Екатерингофском, а не на Садовой.

Покуда разрабатывали одни варианты, возникали новые.

А что, если отыскать место бывшей службы человека с тройной фамилией? Ведь он сам об этом писал.

Что еще дадут записи в дневнике?

В ночь на 1 Мая Никитин поджег праздничную трибуну на Дворцовой площади. Как значилось в «деле Орловского», после пожара осталась куча пропитанных керосином тряпок, привезенных Никитиным. В ответ на вылазку врага трибуна была отстроена за ночь с помощью жителей ближних кварталов. Очевидцы вспомнили, что вместе с ними трудились и мальчишки. Изредка они отвлекались, чтобы похвастаться принесенной доской или найденными в пепле блестящими металлическими пуговицами.

Пуговицы? Откуда они взялись? Подсмеиваясь над своими версиями, мы обходили дворы вдоль Мойки и расспрашивали подросших мальчишек, не помнят ли они о найденных в золе пуговицах. Сопровождавший нас мальчик по имени Дима — «красном проходного двора», как он себя назвал, — сумел разыскать нужных нам «пуговичников». Пуговицы не сохранились, но мальчишки в один голос уверяли, что отрывали их от лохмотьев брезентовой куртки. Такие блестящие пуговицы «с красноармейской звездой» могли быть у пожарников, хотя и не только у них.

К этому же времени наши товарищи закончили анализ двух диверсий, о которых вскользь упоминалось в никитинском дневнике. Примерно два года назад вспыхнул пожар в одном из служебных помещений, примыкавших к центральному залу с кроссами телефонной станции на Большой Морской. Почти одновременно обнаружили динамит, заложенный для взрыва, около котлов центральной водопроводной станции на Шпалерной улице. Работников обеих станций чекисты тщательно проверяли и пришли к выводу: поджог и взрыв готовили посторонние люди. Следственные показания помогли установить, что диверсии на телефонной станции предшествовало посещение представителей городского Совета и пожарного надзора. Сотрудники горсовета, окруженные большим числом людей, находились на станции непродолжительное время, а об инспекторе пожарного надзора никто толком не знал, к кому и зачем он приходил. И только бойцы охраны водопроводной станции со Шпалерной и дежурный из бюро пропусков телефонной станции с трудом припомнили, что какой-то пожарный инспектор угощал их редкими для того времени ароматными папиросами и при этом многозначительно советовал: «Затягивайтесь с соблюдением противопожарных правил».

А если поискать Никитина в списках Госпожарнадзора? И пуговицы ведь на пепелище были, по словам ребят, с куртки пожарника…

Поискали. Нашли в архиве приказ о зачислении в конце 1920 года некоего Никитина Григория Васильевича (приятельница парикмахера называла имя — Григорий) на должность техника. Проработал он там около трех месяцев, но, как видно, успел запастись бланками удостоверений. В то время в составе учреждений была большая текучесть кадров, поэтому найти в 1923 году людей, работавших в 1920 году, было нелегким делом. Кто-то из бывших сослуживцев Никитина вспомнил, что однажды встретился с ним и тот заговорил о своей работе в редакции журнала.

Лихорадочно листаем учетные карточки всех журналов. Фамилия Никитина с инициалами Г. В. встречается в ведомости на зарплату среди курьеров одной из редакций журналов. Нас отослали к старичку кассиру, помнившему всех и вся. Он думал долго, даже взмок он напряжения и потом вдруг сказал:

— Как же, помню Никитина. Такой представительный мужчина. Он даже помог сейф передвинуть. «Силенкой, — говорю, — вас природа не обошла». Он ответил, что у них в Опочецком уезде все такие дюжие.

— Вы не ошиблись — именно в Опочецком?

— Мы, кассиры, — люди точные. — Старичок даже обиделся за недоверие.

Поблагодарив его, мы впоследствии выяснили в Опочецком уезде Псковской губернии, что Никитин Г. В. в юные годы привлекался к суду по делу о краже телефонного имущества. Наш сотрудник немедленно выехал в уезд, ибо мы подозревали, что Никитин может укрываться у себя на родине.

А пока пришел обнадеживший нас ответ из-под Воронежа: милиционер выздоровел и писал уже сам. Извинялся за путаное первое письмо. Скорее всего его действительно ранили на Екатерингофском. Он помнит только, что прополз еще несколько метров, поднял голову, пытаясь рассмотреть парадную, из которой стреляли, но в глазах замаячили змеи, а что было дальше, не помнит. «Пусть товарищи чекисты не смеются, — заканчивал он, — но змеи и вправду маячили, только на резьбе парадной двери». Мы нашли и парадную и змей, точнее, одну змею, вьющуюся вокруг чаши, — медицинскую эмблему (видимо, в доме была когда-то фельдшерская школа).

Из Опочки приехал наш сотрудник. Действительно, несколько месяцев назад Никитин появился в родных местах. Его опознал на сельской вечеринке делопроизводитель военкомата и пытался задержать. Никитин тут же застрелил его. Застрелил и погнавшегося за ним милиционера и скрылся. Снова след утерян. Правда, не совсем. Одному из собутыльников Никитин прихвастнул, что сына-то уж он научит, как сколачивать капиталец.

Значит, у Никитина где-то был сын. Мы пустились на несколько рискованный эксперимент: к Елизавете Федоровне Ивановой направили медсестру из поликлиники для обследования здоровья ребенка. Косвенными расспросами удалось установить, что отец ребенка — уроженец Псковщины.

Все становилось на свои места. Иванова и есть возлюбленная и сообщница Никитина. Никитин мог под одной из «своих» трех фамилий проживать на Екатерингофском или же у кого-то из Ивановых. Оказалось, что в квартире № 68 дома со «змеиной» эмблемой проживал некий Акимов. По сведениям управдома, он имел широкие связи в пожарной инспекции и как-то даже пообещал снять с него штраф. Но комната на замке, жилец уже давно отсутствует.