Федор Синицын – Иностранные войска, созданные Советским Союзом для борьбы с нацизмом. Политика. Дипломатия. Военное строительство. 1941—1945 (страница 37)

Со второй половины 1944 г. с развертыванием мобилизации непосредственно на территории Польши были связаны явления массового уклонения поляков от призыва и последующего дезертирства из воинских частей. Только в ходе первой мобилизации в августе – сентябре 1944 г. уклонилось не менее пятой части лиц, подлежавших призыву, – 27 486 человек[721]. В многочисленных формирующихся воинских частях отмечались коллективные дезертирства.

Широкое распространение дезертирство получило с августа 1944 г. и было связано именно с широким вовлечением в ряды Войска польского жителей «центральной» Польши. Осенью 1944 г. ежедневно покидали свои части с оружием в руках 40–60 солдат и офицеров. За первые 15 дней октября 1944 г. дезертировало около 2 тыс. человек. Заместитель наркома внутренних дел И.А. Серов, добиваясь резкого усиления органов военной контрразведки в Войске польском, 17 октября 1944 г. сообщал Л.П. Берии, явно сгущая краски, что «на протяжении последних двух месяцев ежедневно из польской армии дезертировало около 2000 человек»[722] (то есть около 120 тыс. человек за два месяца!). Наиболее резонансный случай массового дезертирства произошел в период участия войск 1-й польской армии в боях за Варшаву в августе – сентябре 1944 г. В одну из ночей в лес ушли 636 солдат и офицеров (первоначально числилось 1400 человек[723]) 31-го пехотного полка 7-й пехотной дивизии[724]. Инцидент был показательно расследован, а виновные наказаны. К смертной казни были приговорены несколько офицеров полка, в том числе и советских, однако М. Роля-Жимерский заменил казнь службой в штрафной роте. 31-й пехотный полк был расформирован и навсегда исключен из списков Войска польского[725]. Инцидентов меньшего масштаба, подобных описанному, отмечалось немало. Случаи массового дезертирства отмечались и в первой половине 1945 г. Например, 2 марта из офицерской танковой школы бежало 70 курсантов, а из 28-го полка 9-й пехотной дивизии – целый батальон (380 человек); 29 апреля дезертировал еще один батальон (450 человек) и т. д.[726]

Массовое дезертирство продолжалось до последних дней войны, и часто непосредственной его причиной становились самые нелепые слухи. Например, в конце марта при передислокации дивизий 2-й польской армии с 1-го Белорусского на 1-й Украинский фронт распространился слух о том, что польские дивизии «везут к границам Чехословакии, чтобы разоружить и погрузить в эшелоны для отправки в Сибирь»[727]. В результате дезертировали около двухсот человек.

В бою военнослужащие польской армии также не проявляли большого рвения. В период боев за Варшаву в августе – сентябре 1944 г., когда берлинговцы переправились на западный берег Вислы и занимали один из участков в боевых порядках восставших, они выглядели дезориентированными, не доверяли своим командирам и, по мнению аковцев[728], «если бы могли, сразу же перешли бы к немцам»[729].

Советские спецслужбы неоднократно обвиняли руководство Армии крайовой, что оно «через внедрившихся своих солдат и офицеров» проводит в Войске польском агитацию за дезертирство. В значительной мере это было справедливо.

Правда, следует учитывать и то, что такая агитация ложилась на хорошо удобренную почву: плохие бытовые условия, коррупция, нежелание подчиняться советским командирам, близость дома и т. д.

Армия крайова была самой влиятельной и крупной (хотя далеко не единственной) подпольной армией на территории Польши, оккупированной нацистами. Она представляла лондонское эмигрантское правительство и вместе с его представительствами (делегатурами) была интегрирована в хорошо организованное и скоординированное так называемое «подпольное государство». История Армии крайовой хорошо изучена в польской и российской историографии. Здесь имеет смысл остановиться лишь на одном ее аспекте: попытках интеграции личного состава Армии крайовой в ряды Войска польского, испытывавшего большую нехватку в людях.

Советский Союз в преддверии неминуемой победы уже не нуждался в поддержке со стороны лондонского правительства и его армии. Полностью разрушенные катынским скандалом отношения не способствовали теплой встрече частей Красной армии с партизанами Армии крайовой. Однако на тактическом уровне первые контакты советского командования с командованием АК, состоявшиеся в начале 1944 г., были вполне плодотворны. Весной 1944 г. и Сталин допускал совместные действия с АК на условиях полного оперативного подчинения последней советскому командованию[730].

В переговорах с аковцами, проходившими весной и в начале лета 1944 г. на различных участках советско-германского фронта, неизменно участвовали делегаты 1-й польской армии, включая самого генерала З. Берлинга. Пропагандисты Войска польского делали акцент на национально-патриотических мотивах: «Каждый воюющий поляк – наш брат, потому что в огне общей борьбы выковывается польское национальное единство». Конечной целью берлинговцев было склонить аковцев к переходу в свои ряды[731]. Мотивов к этому было несколько. Польская армия крайне нуждалась в опытных и патриотически мотивированных польских солдатах и офицерах. К тому же польское командование было заинтересовано в том, чтобы «лишить Армию крайову возможности их использования в своих целях»[732]. Кроме того, З. Берлинг имел в виду потенциал создания единой национальной польской армии, тем более что коммунистическое будущее для Польши в тот период еще не казалось безальтернативной перспективой. Это оставляло зазор для ведения своей политической игры. Имеются свидетельства, что сразу после освобождения Люблина, в конце июля 1944 г., Берлинг конспиративно встречался с командующим Люблинским округом Армии крайовой К. Тумидайским, у которого якобы просил: «Дайте мне ваших офицеров, и я построю армию, какой Польша еще не видела»[733].

Командование АК и представители местных делегатур лондонского правительства принимали З. Берлинга крайне сдержанно, считая его самого и его армию коллаборационистами. Однако солдаты Армии крайовой относились к ним более благосклонно. В ряде случаев пропагандистская работа давала свои плоды, и определенный поток переходов из подразделений АК в армию Берлинга сформировался уже в мае 1944 г. По крайней мере уже 20 мая по просьбе З. Берлинга в 1-й польской армии был организован фильтрационный лагерь «для приема и фильтрации поляков, прибывающих из-за линии фронта»[734]. В последующем этот поток расширялся. Так, 29 июня 1944 г., по разным данным, от 336 до 349 бойцов 27-й дивизии АК, действовавшей в Ровненской области, присоединились к 1-й польской армии[735]. В конце июля в Люблинском округе АК в ряды армии Берлинга вступили 1002 человека, в том числе 64 офицера[736]. Позднее, в сентябре 1944 г., на завершающем этапе Варшавского восстания, часть повстанцев («многие люди из АК»[737]) перешла к берлинговцам и эвакуировалась с ними на восточный берег Вислы.

Рассчитывая «переварить» аковцев внутри громадной структуры польской армии, берлинговцы распределяли их группами по 40–50 человек в полки всех существовавших на тот момент пехотных дивизий 1-й польской армии[738].

В середине июля 1944 г., перед лицом стремительного наступления Красной армии, командование АК сделало ставку на тактику «последнего боя» немцам, нанося удары в спину отходящим войскам вермахта и стремясь опередить Красную армию и первыми занять важнейшие политические и экономические центры[739]. Этот план получил наименование «Буря». Такие операции были осуществлены в Вильнюсе, Львове и в других местах, где аковцы активно содействовали Красной армии в изгнании немецких войск и старались немедленно провозгласить власть правительства С. Миколайчика. С этой же целью было поднято и восстание в Варшаве: «чтобы показать польскую силу и встретить русских у себя дома как хозяева»[740].

Поскольку эмигрантское правительство предъявляло претензии на земли, которые Советский Союз уже считал своими, отношения АК с советским командованием быстро испортились. По распоряжению из Москвы отряды Армии крайовой повсеместно разоружались, а командный состав подвергался интернированию. К 20 июля 1944 г. было разоружено свыше 6 тыс. человек. Офицеры АК отделялись от массы рядовых и направлялись в лагеря НКВД или же изымались органами контрразведки, если «представляли оперативный интерес». По предложению Л.П. Берии, утвержденному И.В. Сталиным, на сборный пункт аковцев были допущены представители армии З. Берлинга «для отбора желающих служить в польской армии из числа солдат и подофицеров». Берия уверял Сталина, что «абсолютное большинство солдат заявляет о своем желании служить в польской армии Берлинга»[741]. В самой АК происходящее трактовали иначе: «Для членов АК существует только дилемма: либо в армию Берлинга, либо в тюрьмы», – сообщалось в одном из донесений разведки АК[742]. «Подразделения и части разоружают, ставят задачу перехода к Берлингу», – говорилось в приказе командующего Армией крайовой генерала Т. Бур-Коморовского. Вообще жупел неизбежных репрессий и «Сибири» были серьезнейшим препятствием для перехода аковцев на сторону Берлинга: «Все боялись большевиков, так как повсеместно было распространено мнение, что большевики будут нас депортировать»[743]. Следует признать, что по крайней мере в отношении части военнослужащих АК эти опасения в полной мере оправдались. Например, личный состав разоруженной в районе Вильно группировки Армии крайовой, активно содействовавшей частям Красной армии в освобождении города, после разоружения был формально зачислен в кадр Красной армии и как красноармейцы был направлен в распоряжение Московского военного округа. Эти 3,8 тыс. человек использовались на лесозаготовках, а в 1945 г. по ходатайству польского правительства были возвращены на родину[744].