Федор Шилов – Час в копилке (страница 7)

Или:

– Ого! А Султанов у нас опять в отпуске, что ли? Недавно ж был!

– Да он что-то там по сусекам наскрёб, сказал: недодали ему…

– Ну пусть отдыхает, бедняжка. Перетрудился, – коллеги смеялись в курилке, подтрунивали – абсолютно беззлобно, словно над проказами не в меру расшалившегося мальчонки, и даже завистливо вздыхали:

– Эх, я бы так не смог.

Маму мою Султанов почему-то невзлюбил с первого дня. И все восемь лет совместной работы она собиралась на смену с Султановым, как на каторгу. Казалось бы, если он почти никогда не появляется на рабочем месте, где ж они успевали ссориться? А вот, находилось время. Пройдёт мимо, зыркнет на маму, скажет:

– Анастасия Сергеевна, что на вас за костюм? Вы нашу больницу с неонатальным центром перепутали? Что это за мишки и зайчики?

Первое время мама отшучивалась, говорила, что так веселее и пациентам радостнее, но Султанов становился всё злее и отпускал гневные реплики.

– Я вас уже спрашивал: что на вас надето? Пытаетесь ярким внешним видом отвлечь пациента от своей косорукости? Так он, дорогая моя, боль почувствует от укола хоть вся Винни-Пухами разрисуйся! Уколы делать – навык нужен и мастерство, а у вас ни того, ни другого.

Скажет и пойдёт. А у мамы потом всё из рук целый день валится, и абсцесс на ягодице у какого-нибудь пациента ровно в эту смену появится.

– Я ж говорил – косорукая, – выскажется Султанов. А мама точно знает, что этого пациента ни разу не колола…

Издевался над ней Султанов знатно, несколько раз доводил до слёз да так, что мама ещё и дома, вспоминая его высказывания, заходилась в рыданиях.

Мне в маминой больнице доводилось бывать редко. Один раз я попросился сам. Мне тогда было лет восемь или девять. Мама согласилась меня взять на целые сутки, хотя бабушка была против этой затеи. Но я уговорил!

Помню, студенты катали меня по коридору в приёмнике на железной дребезжащей каталке. И надо мной проносились длинные лампы, сливающиеся в две параллельные жёлтые полосы, будто рельсы из мутноватого света, кое-где переходящие в пунктирную линию из-за отрывистого мерцания какой-нибудь одной строптивой секции.

Тогда я даже заночевал в пустой палате. Из окон был виден широкий проспект с движущимися по нему автомобилями, трамвайные пути и круглая башня студенческого общежития, выглядящая будто советская игрушка, где надо было в ряд выставлять разноцветные шарики. Полуночники-студенты долго не гасили свет. Я сидел у окна и смотрел, как меняется положение освещённых окон, как скользят по занавескам чьи-то тени, как выходят на балконы молодые ребята и вместе курят, обмениваются тетрадями или перелезают друг к другу через железные перила…

Другое памятное посещение было позже. Лет в тринадцать. Я тогда сломал руку, и мама привела меня на контрольный рентген к себе на работу, чтобы не стоять очередь в поликлинике. Тогда-то и случилась та самая история с доктором Султановым, которую в моей семье принято было считать едва ли не рождественской сказкой.

В назначенное время мама встретила меня в холле больницы Ореста Крестовского. Мы поднялись на лифте до третьего этажа, миновали длинный коридор. Я задрал голову и снова засмотрелся на лампы. Мне почему-то очень нравились эти длинные колбы, заполненные светом, будто джедайские мечи.

Из дверей рентген-кабинета вышел невысокий лысоватый дядечка лет пятидесяти или чуть старше в зелёной хирургической пижаме. За ним в дверном проёме высился огромный широкоплечий мужчина в белом халате, изрядно тесном, едва ли не рвущемся на рукавах под воздействием крепких мускулов и доходившем врачу только до середины бёдер. Под халатом видны были чёрные джинсы с металлическими цепочками и футболка с изображением рентгеновского снимка грудной клетки.

Я тогда мысленно хихикнул, что до таких размеров его разнесло от постоянного контакта с радиацией.

– Заходи ещё, Олежа, – зычно проревел великан в спину низкорослику. Мама в этот момент пискнула:

– Здрасьте, Олег Николаевич.

И следом сразу же – рентгенологу:

– Здрасьте, Валерий Владимирович, вот, сына привела, как договаривались.

Я кивнул и помахал рукой, всем видом изображая, что фоткать-то уже и нечего, но я готов, раз мама волнуется, да вдобавок разрешила прогулять пару уроков, чтобы «ещё раз убедиться, что всё в порядке»…

– Неужели это тот самый знаменитый доктор Султанов? – спросил я. Подростковая дерзость во мне расцветала тогда во всю мощь, поэтому я и не подумал понизить голос.

Низкорослый врач, ушедший едва ли на десяток шагов, обернулся, посмотрел на меня иронично-заинтересованным взглядом и осведомился:

– И чем же я, по-вашему, знаменит, молодой человек?

Мама тут же извинилась перед Султановым за мою бестактность, а я смотрел прямо в серые глаза, и между нами с Олегом Николаевичем происходила какая-то странная реакция. Он будто шарил внутри меня своими хирургическими инструментами, пытаясь найти истинную причину моего вопроса, а я погружался к нему в голову, переставляя там всё на свой лад. Он медленно возвращался к рентген-кабинету, влекомый моим пристальным взглядом. Я вспоминал все мамины рассказы, рыдания, переживания из-за совместных непростых смен с этим лысеющим пугалом и мысленно проговаривал: я сейчас же от тебя избавлюсь, немедленно уничтожу…

Султанов посерел и схватился за сердце.

– Олежа, что с тобой? – громадный рентгенолог поспешил к приятелю.

Я вздрогнул. Ход моих мыслей оборвался, и я пробормотал:

– Вся больница только и мечтает, чтобы вы уволились…

– Ты что, сынок? Что ты такое говоришь? Извинись немедленно! – причитала мама.

– Прям вся-вся больница? – Султанов убрал руку от сердца, выпрямился и смотрел на меня прежним иронично-изучающим взглядом. – Тогда это и правда успех.

– Ха, вот это у мальца яйца железные, – заржал рентгенолог.

А я снова примагнитился к взгляду Султанова и раздельно произнёс:

– Чем скорее, тем лучше. Иначе…

Рука хирурга дёрнулась к сердцу, страх поколебался в его глазах, словно рябь на воде, а потом сменился непониманием и досадой, будто Султанова обыграли в игру, в которой он был докой. И вдруг он воскликнул, поглядев на исполина-друга:

– Валер, тьфу ты, я ж у тебя заявление на столе оставил…

– Об отпуске? Ты ж только гулял…

– Об уходе, Валер, об уходе. Мы ж с тобой за это кофейку с утра выпили. Принеси, будь другом.

Рентгенолог некоторое время недоуменно смотрел на Султанова, но тот только мелко кивал: мол, пришла пора, мне не отвертеться.

– Я схожу, мне не сложно, – пожал могучими плечами Валерий Владимирович, – но только никакого заявления при тебе не было.

Он скрылся в кабинете.

– В жёлтой пластиковой папке с кнопкой, – подсказал Султанов.

– Есть такая, – и не доверяя, Валерий достал из папки лист с заглавием «заявление». – Так ты что, правда?.. Может ещё передумаешь?

– Может, передумаю? А, молодой человек? – спросил он, но в глаза мне смотреть побоялся.

Я медленно и решительно покачал головой.

В тот же день его заявление подписали.

Пока я не достиг совершеннолетия, никто не рассказывал мне о моих способностях, а случай с Олегом Николаевичем вспоминали на семейных застольях как счастливое стечение обстоятельств, за которое меня, впрочем, многие годы подряд благодарили. И только в день, когда мне исполнилось восемнадцать, бабушка рассказала всё, как есть. И про то, что я способен исполнять желания – может, пять минут в месяц, а может, и когда вздумается. И про их с мамой безуспешные попытки нагадать для Султанова увольнение. И про моё удачное завершение запущенного ими процесса.

Многое в тот день встало на свои места. Меня особо не стеснялись, позволяя слушать взрослые разговоры, но некоторые реплики старших казались загадочными.

Когда мама в сердцах восклицала:

– Пусть бы его уволили нафиг…

Бабушка тут же причитала:

– Не желай такого. Вдруг – время?..

И замолкала, покосившись на меня.

– А я желаю, – распалялась мама, – желаю! Только всё без толку! Он как работал, так и работает.

В день его увольнения бабушка спросила у мамы:

– Который был час, когда состоялся разговор с Султановым?

– Нам было назначено на 13:20, примерно в это время мы и были у кабинета… Так что можно считать – половина второго…

– Ты же знаешь, что пять минут туда-обратно имеют огромное значение!

– Я испугалась! И не посмотрела на часы, уж прости!

– Я, конечно, Настя, твоих стремлений не разделяю, все люди разные и не тебе решать, кому работать, а кому уходить, но всё же, получается, что Султанов тоже мощный пятиминуточник. Но всегда найдутся силы помощнее…

Она тогда выразительно посмотрела на меня.

– Что? – я оторвался от телевизора, почувствовав её взгляд. Их разговор мне был до лампочки.