Федор Шахмагонов – Адъютант Пилсудского (страница 29)

— Готов говорить правду, Шевров? — скрипел сухой голос Кольберга.

— Готов! — ответил Шевров.

Кольберг сделал знак калмыкам. Они отпустили Шеврова. Подняли его под руки, поставили перед Кольбергом, удерживая руки на изломе сзади за спиной.

Кольберг медленно поднял глаза на Шеврова.

— Ну!

Шевров тяжело дышал. Он не поднимал глаз на Кольберга, но чувствовал его холодный, режущий взгляд на лице. И он понял одно: случилось что-то страшное, непоправимо страшное, уж ежели Кольберг применил к нему высшую категорию допроса.

— Писать? — спросил Шевров.

— Если правду, пиши! Но правду!

Шевров сел за чистый лист бумаги и, ничего не утаивая, изложил все до мельчайших деталей: и то, как в притоне разболтался Тункин, как Тункин привел на явку в Богородицкое за собой Артемьева, как вошел Артемьев, как предъявил свой мандат, какие слова говорил, как получил адрес и пароль к Курбатову. Дошел до рокового свидания, дошел до той минуты, когда выстрелил в Курбатова. И остановился. Здесь конец, здесь если писать правду, то это значило бы собственной рукой подписать себе смертную казнь. Кольберг не любил расстреливать, он вешал. Но кто же, кто же может доказать, наконец, что он, именно он, стрелял из кустов в Курбатова? Это же и сам Курбатов не смог бы доказать. Шевров отчетливо видел всю тогдашнюю обстановку. Темень, густые кусты. Выстрел из кустов. Не мог Курбатов видеть, что именно он стрелял, для этого должен воскреснуть Артемьев или кто-то из близкого окружения Артемьева оказаться здесь, в распоряжении Кольберга.

Шевров остановился.

— Все? — спросил Кольберг.

— Все! — ответил Шевров и протянул лист бумаги Кольбергу.

Кольберг начал читать. Калмыки стояли над Шевровым.

С кем затеялся играть Шевров, с кем? Кольберг про себя усмехнулся, эта усмешка отразилась лишь тем, что чуть покривились у него кончики губ. Он отчетливо представил себе всю сцену в домике в Богородицком, растерянность и метания Шеврова и его попытку сторговаться с чекистами, сторговаться за счет Курбатова, за счет... Он же мог назвать всю цепочку, спасая свою шкуру, мог все раскрыть и его, Кольберга, назвать. А может быть, и назвал? Еще раз закинуть ему руки за спину? Или подождать? Подождать! Подождать, пока не выкристаллизуется в его представлении линия чекистов, пока не обоснуется каждый их шаг. Стоило подождать... Стоило, Шевров опять не написал, что он стрелял в Курбатова. Именно потому и не написал, что это было бы подтверждением того, что он вступил в илру с чекистами.

И Кольберг похолодел от внезапной догадки, которую до этого высмеял бы, подскажи ему кто-либо другой!

Отбился гранатами, отбился от засады, в которой было несколько человек. Отбился и ушел! Тоже побег! И чем он реальнее побега Ставцева и Курбатова?

Кольберг сделал знак калмыкам. Шеврова увели.

Теперь можно подумать, подумать в одиночестве и в тишине. Шел шестой час утра. За окном не утихала метель.

Кольберг глубоко сел в кресло, положил ноги на мягкий стульчик и закрыл глаза. Он любил такие минуты, перед разгадкой, перед анализом трудной комбинации погрузиться как бы в дремоту...

Надо заслать человека в Москву, чтобы прошелся по определившимся адресам. Кто приходил с вызовом к Шеврову? Что это за девица, что за история с невестой и с венчанием? Вохрина Наталья, из Кириц. Ну что ж, тому, кто принесет ей весточку от Курбатова, она назовет адрес подружки. Не из ВЧК ли эта подружка? Почему их отпустили так легко с Лубянки? Еще одно косвенное, а то и прямое подтверждение.

В Кирицах агент повидает Наташу... Но что же, все ясно и опять же математически точно. Если возьмут на этих адресах агента, то и это будет косвенным свидетельством. И для легенды хорошо. Надо будет выправить для этого человека документы на командира, не очень высокого, правда, одной из частей Красной Армии...

И еще что-то беспокоило Кольберга. Весь день между другими занятиями возвращался к этой беспокоящей мысли. Ах вот оно что! Откуда взялся денщик у Ставцева? На улице подобрал. В дороге где-то пристал к ним, помог, бегал за кипятком, с проверкой документов какая-то история. И этим денщиком стоило заняться.

Дервиз назвал Кольберга немецким агентом, даже употребил более определенное слово: «шпионаж». Это слово употреблено сведущим человеком, но частным лицом, имеющим право на предположения и обобщения. В информации Курбатова упоминалось, что Кольберг подбивал Дервиза на создание сильной немецкой партии при русском правительстве, не обязательно даже монархической. И это в канун войны с Германией? Кому это было на руку? Но была ли это самодеятельность немца или прямой посыл?

Дзержинский поручил сведущим людям поработать в архивах, изучить, сколь это возможно, Кольберга.

В архиве натолкнулись на интересные указания. Обнаружилась косвенная связь с одним из агентов немецкой военной разведки, разоблаченным и судимым военно-полевым судом уже во время войны с Германией. Пошли дальше. Нашли следователя, который вел допрос Альтшуллера, немецкого агента. Следователь работал в одном из советских учреждений, не скрыв своего прошлого. Он дал интереснейшие показания о том, как по прямому указанию из жандармского корпуса изымаюсь некоторые признания Альтшуллера и бесследно исчезали. Эти показания вели к высокопоставленным лицам при дворе, следил за ходом следствия жандармский полковник Кольберг.

Следователь показал, что одно из признаний Альтшуллера он не решился даже занести в протокол, усматривая в этом уже опасность и лично для себя. Слишком большие влиятельные лица втягивались в порочный круг. Альтшуллер прямо указал на Кольберга как на резидента немецкой военной разведки, как на доверенное лицо полковника Николаи в русском жандармском корпусе.

Осторожно опросили Дервиза, после того как пришло первое сообщение Проворова. Дервиз подтвердил свой рассказ о мотивах визита Кольберга к нему в имение в Кирицах и разъяснил, что это предложение подкреплялось и другими такого же рода предложениями из немецкой военной разведки. Картина деятельности Кольберга в России в канун войны и в годы войны получила некоторое завершение.

На совещании в ВЧК были тщательнейшим образом рассмотрена создавшаяся ситуация.

В информации, полученной от Проворова, сообщалось также, что Кольберг, по словам Ставцева, доверительно сказанным Курбатову, ищет агентуру ВЧК, засылаемую в белую эмиграцию. Именно это место в информации подверглось всестороннему анализу.

«Вы знаете, кого он ищет? Он ищет тех, кто заброшен большевиками в наш лагерь... Он не тронет такого человека, напротив, он будет ему всячески помогать, чтобы потом в белой эмиграции, в Европе знать агентов ВЧК. Знать, чтобы за это иметь деньги. Поэтому он так и копается, ищет, кого же забросили чекисты».

Из всего предыдущего явствовало, что у Ставцева дружеские отношения с Кольбергом сложились давно, задолго до войны. Возможно, что Кольберг имел свои, особые интересы к этой фигуре. Ставцев последние годы работал в генеральном штабе русской армии. Во время войны имел отношение к планированию крупных операций на германском фронте.

Три причины могли обусловить столь неожиданную откровенность Кольберга со Ставцевым.

Это могла быть доверительность в дружеской беседе. Это могло быть прощупывание самого Ставцева, не ценой ли согласия сотрудничать с ВЧК он получил возможность бежать.

Это могло быть прощупыванием Курбатова. Нарочно подкинутая ему подсказка, как себя вести на расследовании. Не запираться.

Означать же эта фраза могла только одно: Кольберг ищет возможные кандидатуры для двойников.

Какие могла дать деньги расшифровка большевистского агента в среде белой эмиграции? Это сказочка для Ставцева, для человека, который, подавшись в эмиграцию, оказался бы без средств, без работы в Европе. Кольберг имеет свой кусок хлеба, и даже больше. Кому он мог выдать или продать агента ВЧК? Эмигрантам? Много ли ему за это заплатили бы? Гроши, а то и вообще ничего не заплатили бы. Прямых и точных доказательств он никогда не имел бы. А вот возможность перевербовать сотрудника ВЧК, заставить его работать на немецкую разведку не сейчас, конечно, позже, когда немецкая военщина вновь обретет силу, это было бы для Кольберга большим капиталом. Он ищет двойника. Он ищет страшное оружие для своих хозяев, ушедших в силу сложившихся обстоятельств в глубокое подполье, и надолго к тому же. Впрок, впрок готовит свои кадры. Он хочет с богатым багажом вернуться в Германию.

Что же делать в этой ситуации?

Курбатов рассматривался лишь как человек, который мог бы проникнуть в высшие сферы в окружении Пилсудского, готовившего вторжение, здесь перед Курбатовым раскрывались более обширные возможности. Но возникают и особые трудности: ему придется работать под пристальным взглядом Кольберга, который не оставит его в покое, под пристальным наблюдением немецкой военной разведки. Способен ли к такой миссии Курбатов? Выдержит ли он до конца такой искус, что его связывает с судьбами революции, так ли дорога ему судьба России, чтобы он устоял против всех соблазнов, которыми сумеет его окружить Кольберг?

Вопросы поставлены. Но ответить на них нет никакой возможности. А надо решать. Вступать ли в игру с Кольбергом, в затяжную игру, рассчитанную на много лет вперед, или немедленно выходить из этой игры?