Федор Шахмагонов – Адъютант Пилсудского (страница 31)

Проворов видел, что Курбатова увели калмыки. Арестован! Это было первой его догадкой.

Вечером он вышел из гостиницы, хотел пройти к Прохорычу, но не пошел, добрался только до винной лавки, приметил за собой наблюдение.

Выпил стакан вина, с тоской скосил глаз на порожек, там ничего не было.

Ставцев к ночи поднял тревогу. Спросил Проворова, куда девался Курбатов. Проворов на всякий случай ничего не сказал о калмыках, прикинулся вполне равнодушным к Курбатову и к его передвижениям. Ставцев сходил к Кольбергу. Вернулся еще более встревоженным. Проворов зашел за сапогами, Ставцев остановил его.

Он сказал, что в контрразведке ничего не знают о Курбатове, разыскивают его.

— Что это могло бы быть? — спросил он Проворова.

— Не могу знать! — ответил Проворов, холодея. Кольберг скрыл арест, значит, началось дознание с пристрастием. Но чем, чем он мог бы сейчас помочь Курбатову?

Кольбергу донесли, что Проворов не проявляет какого-либо беспокойства, что ни с кем, кроме Ставцева, не общается, забегает частенько пропустить стаканчик в винный погребок и, видимо, любитель выпить...

А Курбатова между тем начинала увлекать игра с Кольбергом, он вдруг почувствовал вкус к этой игре, к этому поединку. Он, конечно, без труда понял Кольберга. Если у того сложилось предположение о возможности связи его, Курбатова, с Проворовым, а оно должно было сложиться, то вся серия ходов в этой игре находила простейшее разъяснение.

Подумать об этом у Курбатова было время. Дорога дальняя, остановки у костров. Тишина лесного и дикого края...

Село Третьяки.

На взгорке деревянная, покосившаяся церквушка. Рядом звонница. Перекладины, на них колокола. Десяток домов, рубленных из кедра.

Все правильно, все как указал Проворов. Иван Тимофеевич, его отец, встретил гостей настороженно, но не пугливо. Обрадовался неожиданной весточке, что сын жив, что служит. К известию, что служит у адмирала, отнесся равнодушно.

Угостил гостя медовухой, медвежатиной. Сам выпил. Пустился в расспросы, а потом и разговорился. Узнав, что Курбатов недавно был в Москве, вдруг спросил, не слыхал ли его гость про Алексея Федоровича Дубровина. Говорят, дескать, у большевиков он большим человеком проявился, по старым временам чуть ли не генералом.

Такой неожиданный вопрос привел Курбатова в смятение. Он даже похолодел от ужаса, что вот этак старик вдруг может спросить и вслед за ним посланного Кольбергом. А старик рассказал, что лет с десяток тому назад стоял у него на постое царский ссыльный Дубровин. Отбывал он ссылку за «политику», вместе с ним жила здесь и его жена как вольная. Родила она даже в этих краях. И не было в селе и даже поблизости ни фельдшера, ни повитухи. И сынишка, Миша, Михаил Иванович Проворов, тогда подросток, повез жену ссыльного по тайге в соседнее село, верст за тридцать, к фельдшеру. Попали в пургу, и сынишка родился в розвальнях. Миша и помогал роженице... Урядник запретил ссыльному сопровождать жену.

Хорошо, что этот разговор шел с глазу на глаз, казаки да калмыки на дворе стояли, не повел их Курбатов в дом.

Попросить старика помалкивать об этой истории? Удержался Курбатов. Старик помолчит, урядник расскажет, сельчане не умолчат. Всплывет имя Дубровина. А связь-то прямая... Хоть и не может она многого обозначать, но в создавшемся положении все-таки зацепочка для Кольберга.

Переночевали, утром затемно отправились в обратный путь.

Ничего не мог придумать Курбатов, ничего. Твердо знал, что Кольберг сразу же к себе призовет, и не даст встретиться с Проворовым, и к старику зашлет дополнительную проверку.

Не мог знать Курбатов и тех перемен, что произошли за десяток дней, когда он был в отъезде.

Проворов получил, наконец, весточку из Москвы, извлек из-под порожка конверт. Сунул его в карман в минуту, когда никого не случилось на лесенке. Короткое посланьице с безоговорочным предписанием немедленно исчезнуть из города и вернуться обратно, не вступая в связь с Курбатовым.

Письмецо Проворов сжег, ночью вышел из гостиницы и быстро пошел по пустынной улице. Очень скоро он заметил, что за ним следует наблюдающий. Проворов свернул в переулок, наблюдающий свернул за ним, еще поворот, еще, человек не отставал. Проворов свернул еще раз и затаился за углом в темном переулке.

Шаги, тяжелое дыхание бегущего, и вот он вынырнул из-за угла. Удар кастетом, и шпик Кольберга завалился в снег.

У Прохорыч а переоделся, Прохорыч вывел его из города.

Кольбергу доложили о происшествии утром. В бешенстве и гневе, он внешне оставался всегда холоден. Он выслушал доклад, выслал всех из кабинета, чтобы не мешали думать.

Впервые он засомневался во всех своих построениях. Он, как никто другой, знал, что в (разведке иногда на поверхности лежит самое простое решение, самый простой ход, без сложных комбинаций.

Ну как ВЧК может довериться Ставцеву или Курбатову? Как? Что стоило бы им признание здесь? Ничего... Выпустили, чтобы привязать к ним «благодетеля» и спасителя Проворова, в нем все и заключалось. Военная разведка перед весенним наступлением.

Так все просто... И для этого с Лубянки был организован такой побег? Или он в действительности не был организован, и Проворов в пути — это простая случайность? А может быть, этот мужичок просто испугался? Или вообще дезертировал?

Нет, нет и нет! Расхождения в показаниях Курбатова и Шеврова, соприкосновение Шеврова и Курбатова с чекистом Артемьевым, огонек в глазах у Курбатова, вспышка искры, когда зашла речь о подозрении на Проворова, побег Проворова...

Вернулся посланец из Москвы.

Эсмеральда Лебедева существует, ничего о Курбатове толком не знает, считала, что он в заговоре против большевиков. В Кирицах была свадьба, и приезжали в Кирицы чекисты искать Курбатова.

Еще один узел. Что за бессмыслица? Неужели пустили бы Курбатова в Кирицы, если бы он был связан с чекистами? Никак не пустили бы.

Из поездки Курбатов вернулся в третьем часу ночи.

Калмыки точно выполнили указание Кольберга, отряд проследовал сразу же во двор контрразведки, Курбатов ни с кем не мог встретиться.

Кольберг угощал его, расспрашивал о дороге, о краях, что ему пришлось повидать. Осторожно подвел к делу, приглашая проследовать за собой в кабинет.

На немой вопрос, когда сели в кабинете, Курбатов ответил своим вопросом:

— Где Проворов? Он мне нужен... Я при вас хотел его кое о чем спросить.

Кольберг про себя усмехнулся. Нельзя резче себя выдать, чем этаким вопросом. Интересуется...

— Проворова позвать недолго... У вас нет опыта, Курбатов, ставить вопросы на следствии. Давайте вместе посоветуемся. Подготовимся. Тогда я пошлю за Проворовым.

— Все, что он указал, правильно... И село на месте, и отец-старик жив.

— Хм! Однако...

— Но есть одно маленькое соображение.

— Какое же?

— В доме Проворовых два года жил ссыльный поселенец... Большевик!

— Кто же? Вы имя большевика, надеюсь, узнали?

— Узнал! Дубровин... Алексей Федорович!

Долгая, тщательная тренировка у Кольберга.

Курбатов мог только восхититься этой тренировкой и умением владеть собой.

И не только восхищаться он мог этим мастерством, но и учиться. Ничто не обнаружило ни единого движения души у Кольберга, хотя внезапен и страшен был удар.

Кольберг в мгновение мог оценить известие. Все его построения вдруг зашатались, готовые вот-вот рухнуть. Все скомкано и смято. И вопросом-то своим он о Проворове как будто ничего не выдал, если привез такое известие, и значение этого известия оценил, и искру в глазах, огонек, на котором столько строилось, притушил, стушевал, и логическое объяснение дано случайности встречи с Проворовым, и даже преднамеренности этой встречи. Посланец Дубровина, лично ему известный. Ну как же не чекист! И уж конечно, если бы Курбатов был связан с Проворовым, не назвал бы Дубровина... Еще до того, как ввели к Кольбергу Курбатова, один из казаков, переодетый офицер контрразведки, доложил, что Курбатов беседовал со стариком Проворовым один на один. И ничего этот офицер не доложил о Дубровине, хотя имел встречу с урядником₀ Урядник сменился ли, или офицер не придал значения ссыльному поселенцу?

— Вы мне понадобитесь, — сказал Кольберг, еще не объявляя Курбатову, что Проворов бежал. —

Вы устали с дороги, можете подремать. Вас отведут в комнату. Но я потревожу ваш сон...

Кольберг приказал привести на допрос Шеврова.

Опять два калмыка встали за его спиной.

— Итак, — начал Кольберг, — к вам в дом вошел Артемьев. Он постучал условленным стуком... Но вам было известно, что это чужой. Вы спросили, не из Чека ли, он ответил — из Чека. У вас с Тункиным было в руках оружие, у вас были гранаты, стоял пулемет. Почему там, в темноте, на окраине, почему там не стреляли, почему ты стрелял, Шевров, в парке?

— Я хотел знать, зачем он пришел. Откуда он узнал пароль?

— Пришел чекист и на прямой вопрос дал прямой ответ... Примем за правду, что одолело тебя, Шевров, любопытство. Узнать. Узнал! И тут же даешь явку к Курбатову. Зачем?

— Я поверил в ту минуту, что это действительно наш человек, что он хочет нам помочь...

— Так и поверил? Хм!

— Были эсеры, были всякие люди...

— Ты выдал Курбатова.

— Надо было рискнуть... Он действительно оказался нашим.

— Нет! Артемьев не наш и не мог быть нашим, а ты выдал Курбатова. Выдал, а потом решил замести следы... Не в тебя открыли огонь чекисты в парке. Ты выстрелил в Курбатова, и тебе дали убежать! Зачем дали тебе убежать? Это что, цена предательства, или там, ночью, в Богородицком, у вас состоялось с Артемьевым более обширное соглашение?