Федор Шахмагонов – Адъютант Пилсудского (страница 11)

Постепенно выстраивалась вся операция. Дубровин призвал на помощь Артемьева, и они, наконец, согласились, что можно рискнуть.

...На свидания к Наташе Курбатов обычно являлся затемно. Темноты ждать было некогда. Он спустился от Лубянки крутыми переулками к Воронцову полю.

Ночной мороз к концу дня истаял. Переменился ветер, и воздух наполнился влагой. Падали с крыш капели. На глазах темнел от дыма и копоти ночной белый снег. Радостно, словно бы вняв запахам надвигающейся весны, метались по мостовой воробьи.

Курбатов шел медленно, глядя в землю в глубокой задумчивости...

Дверь открыла Эсмеральда. Удивилась, но тут же и впала в восторг.

— Когда же? Когда? — зашептала она ему в прихожей.

— Что когда? — спросил он сдержанно.

— Не скрывайтесь, Курбатов! У вас на лице написано, что вы в заговоре... Когда?

— Сегодня! — ответил шепотом Курбатов.

— Наконец-то! Наконец-то проснется Россия! Я в вас верю, Курбатов!

Она подтолкнула Курбатова в комнату. Из глубины полузатемненной занавесями комнаты поднялась навстречу Наташа.

— Гость-то какой у нас сегодня! Нежданный, но загаданный! — возгласила Эсмеральда с порога.

У Наташи на плечах ее шубка, голова прикрыта платком. В комнате нетоплено, мороз плотно затянул узором стекла. Эсмеральда куталась в меховую расстегайку.

— Рассказывайте! — приказала она.

— Я сказал вам, сегодня! Сегодня! Я пришел к вам за помощью...

— Связь? Сигнал? К чему?

Наташа поморщилась. Что-то все-таки вывела Эсмеральда из ее туманных рассказов о Курбатове, такое вывела, чего она и не рассказывала и не предполагала.

— Не нужно столько восторженности, Эсмеральда Станиславовна! Все гораздо будничнее и проще...

Эсмеральда чуть склонила голову перед Курбатовым.

— Я все поняла... Откуда новые нотки в вашем тоне?.. Откуда такое философское спокойствие? Вы таким мне, Курбатов, больше нравитесь.

— Будет! — обрадованно пообещал Курбатов.

Эсмеральда подошла к столу, взяла листок бумаги и очиненный карандаш.

— Я слушаю вас! Адрес?

— Адрес нельзя записывать. Придется запомнить!

Курбатов назвал адрес. Объяснил, кого надо спросить. Назвал место встречи: Сокольники, начало третьей аллеи.

Эсмеральда вышла в другую комнату, переоделась против обычного довольно скромно и отбыла в Богородицкое.

Курбатов запер за ней дверь и остановился на пороге комнаты.

Уходящий зимний день вдруг вспыхнул перед сумерками холодным солнцем и заиграл в морозных узорах, в чудовищных переплетениях ледяных кристаллов. Наташа откинула тяжелые занавеси.

— Эсмеральда любит темноту! — сказала Наташа. — А я люблю свет...

Курбатов не ответил. Все отошло, все отодвинулось, он даже забыл о Эсмеральде... Все стало ненужным и неважным, он стоял как бы перед полетом в пропасть. Он знал, что должен начать с тех слов, которые написал в письме, но слова стыли, застревая в горле.

Молчание становилось затруднительным и даже невыносимым.

— Что ты задумал? — спросила озабоченно Наташа. — Куда поехала Эсмеральда? Что ты от нас скрываешь?

Курбатов махнул рукой.

— Пустое... Теперь все встало на место... Пусть тебя не тревожит! Я много наговорил тебе пустых и ненужных слов! Я свободен от них! Я ото всего свободен, я пришел, Наташа, сегодня, чтобы сказать тебе...

Курбатов шагнул в комнату и остановился.

На секунду он решился взглянуть на Наташу. Только на секунду, дольше он не мог выдержать ее настороженного и ожидающего взгляда.

Он сделал еще несколько шагов и опять взглянул на Наташу. Она, все так же широко раскрыв глаза, смотрела на него. В ее глаза падал яркий свет, они сверкали, как янтарь, и зеленоватые разбегались по янтарю искорки. Она сама ему говорила о странном свойстве своих глаз, в темноте они казались карими, на свет зеленоватыми. Она смирно и тихо ждала.

— Я люблю тебя, Наташа! — произнес он почти шепотом. — Люблю...

Он поднял голову. Она стояла все в той же позе, опустив руки. Краска медленно заливала ее лицо и шею.

— Это правда, Наташа, я люблю тебя, я...

Но он не закончил фразы, он быстро шагнул к ней, взял ее холодные руки и прижал к своему лицу.

Ему хотелось встать на колени, но он боялся показаться смешным, он решился поцеловать ее руку. И когда склонился к руке, почувствовал быстрый, короткий ее поцелуй на лбу. Он поднес к губам обе ее руки.

Он обнял ее за плечи, поцеловал в глаза, в губы...

Потом они долго сидели, обнявшись и прижавшись друг к другу, на диване. Она смотрела ему в глаза и спрашивала:

— Это правда? Правда?

Радовалась, купалась в его взгляде. А потом вдруг спросила:

— А что же дальше? Ты обрек себя на что-то невозможное!

Курбатов весело улыбался.

— То было, Наташа, страшным кошмаром! Не вспоминай! Я люблю тебя, и этим все сказано! Я на днях уеду на фронт. Идет война, я человек военный...

— На днях? Мы ничего не успеем! Я думала, что ты поедешь к моим родным.

— Поедем! Обязательно поедем...

Эсмеральда задержала извозчика, чтобы с ним ехать обратно, остановила его, правда, несколько не доезжая до дома, где скрывался Шевров. Постучала, как положено было, в дверь. Шевров открыл и, ничего не спрашивая, впустил ее сначала в сени, потом проводил в кухоньку.

Эсмеральда передала ему просьбу Курбатова. Он спокойно ее выслушал, пристально всматриваясь в ее лицо.

— Значит, никак не желает идти обратно на квартиру? — спросил он.

— Никак! Говорит: опасно!

Шевров крякнул.

— А чего же ему опасаться?

Эсмеральду раздирало любопытство, что затеял Курбатов, что у него был за заговор? Но она никак не хотела показать Шеврову, что ничего не знает.

— Он сегодня какой-то особенный! — пояснила она. — То все в тумане бродил, а сегодня не стихами, а прозой говорил.

— И он часто этак стихами разговаривает?

— Все больше о возвышенном, в стиле восемнадцатого века. Все державинскими одами, а современность требует другого языка.

— Позвольте поинтересоваться, какого такого языка? Французского, что ли?

— Вы не в курсе! Это и понятно!

Эсмеральда критически окинула взором кухоньку с поблекшими и обшарпанными обоями.

— Мы любим катастрофы! Все гибнет! Человек меняет кожу! Никаких законов, все на слом... Мы верим только в чудо! Все остальное ползучая проза. Вы будете воевать десятилетия, а мы все можем сломать только одним чудом. Пойдет мужичок гулять с топором и с пучком соломы в огне. Огнем Россия умоется!