Федор Решетников – Глумовы (страница 82)
– А хлебопашеством занимайтесь, коли не хотите на заводе работать.
– Рады бы заниматься, только никто из нас испокон веку этим не занимался, потому кроме покосов мы земли не имели, да и времени не было на это дело.
– Ну, теперь можете идти по домам, – сказал горный начальник.
– Позволь, ваше благородье, еще побеспокоить… – начал один рабочий. – Теперь вот тут в бумаге сказано: брать с нас за усадьбу шесть целковых. А где же я эти деньги-то возьму?
– Мы испокон веку пользовались усадьбой-то…
– Если кто из вас казенный, то есть числится данным от казны в вспомоществование владельцу, тот не будет платить деньги.
– А чем я виноват, коли я в крепости состою?
– Опять за покос, что тут сказано…
– Вам после растолкуют. Идите.
Рабочие пошли и долго толковали у конторы.
– Это просто выдумки. Это они душу нашу дотягивают…
– Может, это он врет. Ну, как теперь: я дом построил на Филатовой земле: деньги ему, значит, заплатил, а с меня будут брать сызнова.
– За покос, сказано, урок надо отбывать.
Недоумение во всем заводе росло все больше и больше. Дополнительные правила и самый манифест были прочитаны несколько раз в каждом доме. Но понять положение могли немногие. Особенно на первых порах положение рабочих было трудное: идти из завода в другое место они не могли, потому что везде один исход – работа, нужно было работать на таких же условиях, и приходилось оставаться тут же, где они родились. Провианту не отпускали, деньги выдавали через две недели и через месяц, но выдача по-старому производилась неаккуратно, потому что касса заводоуправления было пуста.
Всех особенно мучило то: как назвать себя? Приехал мировой посредник, прочитал рабочим в три недели положение об устройстве крестьян, освобожденных от крепостной зависимости, и стал спрашивать: будут ли они робить на завод.
– Как не робить?… Робить надо, потому мы без работы не можем жить.
– Так кто желает в мастеровые?
– Никто не желает в мастеровые.
Долго бился с рабочими посредник, но – он сын помещика, смотревший на крестьян, как на крепостных, не понимал жизни горнорабочих, о которых он до сих пор не имел никакого понятия. Оказывалось то, что его не понимали рабочие, и он не понимал их, а из этого выходило то, что рабочие думали, что посредник держит сторону заводоуправления.
Сначала посредник горячо принялся за свое дело, но потом так охладел, что заставлял подолгу ждать себя, резко говорил с рабочими, пропуская мимо ушей жалобы на стеснение их мастерами, наказания без вины розгами. На просьбы рабочих объяснить им что-нибудь, посредник говорил: «Я уж вам говорил!» – и уходил в другую комнату, а потом уезжал к управляющему. Кроме этого, он часто разъезжал по другим заводам (катался, как выражались рабочие), и его редко можно было застать дома, где всеми делами заправлял писарь, плут из плутов, а потом его долго не видали рабочие и посылали просьбы к нему за триста верст.
Те, которые выслуживали срок, были уволены, но по-прежнему занимались работами. Это были уже совсем вольные, и, глядя на них, рабочие стали дожидать себе чистой воли. Но эти вольные не считали себя чисто вольными на том основании, что они должны платить за усадьбы деньги, за покосы работать.
Непонимание с одной стороны, неуменье объяснить с другой – породили неизбежное брожение в массах. Явились люди, которые старались мутить и без того мутную воду.
Чаще прежнего стали повторяться убийства и грабежи, так что начальство приходило в затруднение: что делать с рабочими и какими мерами водворить порядок? Заводоуправление решилось для примера разыскать и наказать виновных. Виновных, по указанию Плошкина, нашлось много: тут были все его враги, и в число их попал Перевозчиков; тут же оказалось человек тридцать рабочих, в том числе и Корчагин. В деле много было собрано улик против Перевозчикова, но он так легко отделался, представил такие записки управляющего и разные счеты, что следователи стали в тупик. Они жили в господском доме, играли в карты с управляющим и инженерами, и потому им неловко казалось запутывать дело во вред управляющему.
Думали, думали они и свели дело к тому, что несколько человек рабочих, напившись пьяны, растаскали ночью муку из магазина и что эти рабочие уже сданы в солдаты до приезда следователей; затем власти уехали, а Корчагин с двумя рабочими ушел в город.
XXVII
В больнице Прасковья Игнатьевна пролежала три месяца в двух палатах. Соседи ее были женщины разных званий, возрастов и характеров. Крик, разговоры и оханья больных не прекращались целый день, так что большинство больных постоянно протестовало против кричащих и хохочущих девиц, проводящих время в курении папирос, игре в карты и в разговорах с разными
Опять начались ее похождения по городу, выпрашивание милостыни и ночевки под небесным навесом. В это тяжелое для нее время она много видела гадостей в городе… Не раз вечером она слышала от дам в шляпках и кринолинах такие слова, которые говорят с досады мужчины; не раз к ней приставали мужчины, и как она ни была бедна, она не допустила себя пасть и к ней не приставала никакая грязь.
Однажды вечером она шла домой. По ее одежде видно было, что она нищенка. Она очень устала и села на тротуар против одного деревянного пятиэтажного дома с белыми занавесками в окнах. Окно было отворено, и около него сидели две, по-видимому, девушки и, играя в карты, звонко хохотали. Курносовой обидно сделалось. Ей припомнились прежние годы, когда она также играла с подругами и хохотала. Потом у нее забилось сердце: припомнился Курносов, которого из-за нее замучили… Наконец вздумала она и о Корчагине.
«Кабы не он», – думала она, – «не была бы я в этом проклятом городе. Сколько горя-то, Господи, я приняла здесь! И зачем это он бросил меня, окаянный?…»
– Эй, ты!.. – вдруг услышала она и оглянулась: нет никого, только девицы хохочут. В это время их было три.
– Ты чево тут сидишь? – сказала одна Прасковье Игнатьевне.
– А что?
– А что? Али мужчин от нас отбивать вздумала.
– Прасковья Игнатьевна встала и поплелась, но ее остановила одна из девиц.
– Заходи к нам, – сказала она.
– Зачем?
– У нас весело.
Просковья Игнатьевна постояла, подумала и пошла дальше… На другой день, часу в первом, она зашла в один дом попросить милостыни. Там немолодая женщина сказала ей:
– Чем по миру-то шататься, шла бы на место.
– Не принимают, тетушка: я нездешняя.
– То-то нездешняя, поди заводская какая?
– Таракановская.
– Уже это сразу видно. У меня вон четыре девки живут, все – таракановския. Каждая из них по рублю, а когда и по три в день зарабатывает.
Курносова удивилась.
– Хорошее у те, тетушка, место… А вот я, дура набитая, и копейки медной не достану. Я бы все стала делать, только бы ты кормила меня… – говорила со слезами Курносова.
– Поди туда в номер.
Курносова поклонилась ей в ноги, за что и получила название дуры.
– Поди, говорят, в номер.
– Уж как я тебе благодарна… – говорила со слезами она, не слушая хозяйки. В это время из двери налево вышла девушка, лет восемнадцати, в одной рубахе, с растрепанными волосами. Она, как видно, только что пробудилась.
– Катя, уведи ее в номер.
– Это на место Сашки?
– Ну да. Да не болтай ей много-то, она еще дура.
– А! – проговорила Катя и увела удивленную Курносову узеньким темным коридорчиком с четырьмя дверьми налево в темную и небольшую комнату.
– Посиди здесь, я умоюсь и приду.
– Ладно.
– А ты из каких?
– Я заводская, таракановская.
– Замужняя али девка?
Прасковья Игнатьевна сказала. Катя ушла. Стала Прасковья Игнатьевна смотреть на свое новое жилище. «Уж чево-то больно темно. Что ж это они в теми-то такой делают?» И вдруг ей почему-то страшно сделалось, почему-то противна сделалась эта комната. Она задумалась; на нее нашел столбняк. Через несколько времени, осмотревшись кругом и наслушавшись скаредных речей Кати, Курносова догадалась, в чем дело, и опрометью пустилась бежать из позорного дома.
На другой день снова Прасковья Игнатьевна ходила по рынку и, протягивая руки барыням, говорила:
– Матушка-барыня, не возьмешь ли ты меня в работу?
Много она переспросила барынь, и только одна заговорила с нею.
– Какую тебе работу?
– Хоть какую-нибудь.
– Да ты заводская, что ли?