Федор Решетников – Глумовы (страница 84)
– Нет, барыня, ни за что в свете я не пойду замуж. Я от вас ни за что не уйду.
Так и привыкла Прасковья Игнатьевна к Панкратихе. Несмотря на то что Варвара Андреевна всячески налегала на нее, она все сносила молча, несмотря на разные испытания, вроде того, что на полу лежали медные деньги, но Курносова тотчас отдавала находку. Курносова безропотно работала и вставала без ропота часто ночью, если кошка скребла двери.
Панкратов тоже хвалил Прасковью Игнатьевну и однажды сказал ей:
– Молодец ты, баба! хорошо, если б вышла замуж за хорошего человека; я, пожалуй, посватаю.
– Я, барин, ни за кого не пойду.
– Ой ли! Сердце, брат, не камень, с ним не совладаешь – вот что! Не век же тебе в работницах жить. Поди, сама любишь своим хозяйством заниматься?
– Где уж мне…
Разговоры об этом стали повторяться чаще. Панкратов, видя упорство Курносовой, стал поддразнивать ее замужеством, а ее это злило. Она думала, что на свете нет справедливых, т. е. честных людей, и в ее голову крепко засела мысль никогда не доверяться мужчинам. Однако ей хотелось самой заниматься хозяйством, иметь корову, овечек, куриц. А так как для этого ей нужно быть женой, то нередко ее брало раздумье, и счастье женщин вроде Панкратихи приводило ее в долгое уныние, в котором она жаловалась на свою судьбу.
Прасковья Игнатьевна и в праздники сидела дома. Хозяйка иногда говорила ей, чтобы она шла на бульвар; но ей не хотелось идти.
– Что мне там? и так хорошо, – говорила она обыкновенно. Ей не хотелось идти на гулянья, потому, во-первых, что ей совестно было выйти из дома: «Я нищенкой ходила по городу; все меня обзовут нищенкой»; а во-вторых, как-то она пошла на бульвар, послушала музыку, посмотрела, как люди веселятся, – сердце у нее защемило, сделалось так грустно, так грустно, что она дала себе слово ни за что не ходить на гулянья.
К Пасхе хозяйка подарила ей платок на голову и ситцу на платье, и это так ее обрадовало, что она со слезами долго разглядывала свою обнову, и ничто ее на празднике не веселило, как новое платье, сшитое ею по указанию хозяйки.
Она считала себя счастливой женщиною, и когда ушли из дому хозяева, она долго пела прежде любимую ею песню: «Все-то ноченьки я, млада, просидела».
Потом ей вздумалось посмотреться в зеркало. Она посмотрела и удивилась:
– Господи! Экое лицо-то у меня нехорошее: кожа да кости!
Но на этот раз она не заплакала, а запела опять свою песню. Только под вечер ей сделалось скучно, и она с нетерпением ждала хозяев, думая, что они добрые люди и Бог сжалился над ней, потому что без них она пропала бы.
XXVIII
Летом Корчагин приехал в город и скоро разыскал дом Панкратова. Хозяйка суетилась около печки, Курносова мела в комнатах пол.
– Бог на помочь! Доброго здоровья, – сказал Корчагин хозяйке.
Хозяйка слегка поклонилась, утерла губы фартуком, посмотрела на него пристально и спросила:
– Чево тебе?
– Прасковья Курносова здесь живет?…
– Здесь. На что тебе?
– Я таракановский!
– Ну?
– Так поговорить бы мне хотелось с ней насчет ее братьев.
– Подожди, она полы выметет.
Скоро пришла Курносова с веником; пристально посмотрела она на Корчагина, поморщилась и пошла к печке. Корчагин удивился: лицо Курносовой худое, бледное, глаза впали; но она бойка, одета чисто.
– Принеси-ко воды-то! не знаешь, что ли, в кастрюли воды надо налить… Ишь ржавчина. Всю кастрюлю, негодная, испортила! смотри, не течет ли уж?
– Хозяюшка, нельзя ли отпустить Прасковью Игнатьевну сегодня к мастеру Подкорытову? – сказал Корчагин, которому можно было слышать ворчанье хозяйки.
– На что это? – крикнула хозяйка.
– Важные дела, хозяюшка.
– Говори здесь.
– Такия дела, что страсть: с братьями ее несчастие случилось.
– Какое? – спросила Прасковья Игнатьевна, посмотрев на Корчагина.
– Приходи после обеда – отпущу. А теперь уходи с богом, – сказала хозяйка. Корчагин вышел, хозяйка проводила его до ворот.
«Что бы это значило, что Курносова даже и глядеть на меня не хочет. Али она больно на меня рассердилась. Ну и жизнь же ее!.. Если это все так каждый день, то должно быть больно скверно… Надо ее выручать», – думал Корчагин, стоя у ворот Панкратова; сердце его сильно билось. Он очень обрадовался, что увидал Курносову, но ему было досадно, что он не мог с ней ничего поговорить, и, идя на квартиру, он думал, как бы начать разговор о том, что он весь измучился об ней, и как бы было хорошо, если бы она вышла за него замуж. Эти думы не покидали его до четвертого часу, и часы эти он проводил тревожно, хотя и разговаривал с знакомыми.
Курносова тоже мучилась; ее беспокоили братья, о которых в последнее время она очень много думала, и особенно думала о меньшом, Николае, которого ей хотелось пристроить в город. Расположения или привязанности к Корчагину теперь у нее никакой не было; но она не сердилась уже на него, и ей только хотелось высказать то, что она по его милости перенесла много горя.
В четвертом часу, сходив в кухню, для того чтобы Курносова одевалась, Корчагин стал поджидать ее за воротами.
На Курносовой надето было платье, подаренное ей Панкратихой, и платок на голове. Сердце точно сжалось у Корчагина при виде исхудалой Прасковьи Игнатьевны.
– Здравствуй, Прасковья Игнатьевна. Ты нынче барыней поживаешь… Давеча и смотреть-то не хотела на меня.
– Стоит на эдакого смотреть.
– Что делать, Прасковья Игнатьевна! у меня сестра не только что дом сожгла, а даже научила дядю и место отнять. Совсем я разорился по ее милости.
Они шли.
– Так и надо! – сказала Курносова.
– За что ты на меня сердишься, Прасковья Игнатьевна?
Она прервала его; но он не дал ей говорить.
– И зачем тебе было выходить из дому, зачем было не подождать меня?
– Да вы с дядей нарочно меня туда привезли и бросили… Не забуду я этого… что же ты не говоришь о братьях? Вызывать вызывал… а… Ишь! оправдание нашел. Поди и их сгубили…
– Говорю тебе – напрасно сердишься… А с братьями твоими горе случилось великое. Не надо бы об этом и знать-то тебе.
– Небось опять травить хошь! Нет, теперь уж не та пора.
Василий Васильевич начинал сердиться, но не подавал вида, что сердится.
– Видишь ли ты, какое дело случилось, и всему этому виноват приказчик… Как мы тебя свезли в город, он и давай меня давить: в куренные протурил.
– Так и надо. Мой отец тоже в руднике робил.
– Ты слушай!.. Ну, после того, как он не мог тебя выцарапать из города, взял к себе Пелагею Семихину.
– Пелагею! Господи! – чуть не крикнула Прасковья Игнатьевна.
– Ну а потом он взял к себе Илью, твоего брата, в лакеи.
– Ну?
– Ну, вот так и жили Илья и Пелагея у приказчика до той поры, как волю объявили в заводе, и понравились они друг другу.
– Что ты? Это Илья-то? Ведь ему еще девятнадцати лет нету.
– Ну, это пустяки, потому Илья-то и раньше хотел жениться на Аксинье Горюновой. Все это было ладно, да грех случился. Как волю прочитали, приказчик рассорился с Назаром Шошкиным и с управляющим и уехал в город. А управляющий сделал приказчиком Назара. Ну, Илья загулял и говорит всем, что он жених Пелагеи Семихиной, и стал продавать приказчицкие вещи, да ему надавали фальшивых денег, за которые он и сидит в остроге.
– Господи! Да что это за напасть… – Курносова заплакала. – Этого еще недоставало! Господи, когда это конец-то будет, право… Я и раньше думала, что из Ильки не будет толку.
Потом Корчагин собрал ей заводския новости, сказал, что он в завод не поедет, а Подкорытов рекомендовал его одному мастеру, и он будет получать в месяц рублей пятнадцать. Но это не развеселило Курносову.
– Прощай, Прасковья Игнатьевна. Мне надо с тобой еще кое о чем поговорить, да ты теперь встревожена больно… Попроси своего-то хозяина, чтоб он выхлопотал тебе бумагу от поверенного, да не поможет ли он твоим братьям… На Тимофея-то Петровича надежда плоха, он ноне после жены все пьянствует.
А тем временем перевели Илью Игнатьевича в городской острог, о чем Корчагин немедленно известил Курносову. Илья Глумов заболел и отправлен был в лазарет. Курносова извещала его и плакала. Корчагин молчал. Его тоже давило горе.
Вдруг Илья Игнатьевич сказал сестре: