Федор Решетников – Глумовы (страница 40)
А чем дальше, тем эта привязанность к милому существу росла и росла, а тут не стерпел, пустился плясать с Прасковьей Игнатьевной, да потом все с ней и плясал, так что парни сердились на него и не раз хотели побить, да сама Прасковья Игнатьевна заступилась за него; ну а уж если девушка заступается за кавалера, то тут дело непросто.
Родители часто между собой поговаривали: «А славный этот Петр Саввич; главное – голова у него золото. Вот бы нашей-то крале. С его головой далеко можно уйти». И приводили примеры, как один приказный, называвшийся в заводе златописцем за то, что красиво переписывал, в управляющие вышел. И раз даже, в Успеньев день, подгулявшие родители велели поцеловаться молодым людям, что привело в замешательство Петра Саввича.
– А ведь краля не писанная, а настоящая… – хвастался Игнатий Петрович.
– Ну-ко, женишок, целуйся, – настаивала мать, а за ней и гости.
Правда, что это была потеха родителей под веселую руку, чего бы они не придумали в другое время, но с этих пор Петр Саввич окончательно решился жениться, и ни на ком больше, как только на Прасковье Игнатьевне.
– Ну и заварил же я кашу! – думал часто Петр Саввич; но как ни думал, а все-таки приходил к тому заключению, что жениться лучше: тогда он привяжется к дому, будет чем-нибудь заниматься; наконец будет выслуживаться или заискивать расположения начальства, по пословице: «С волками жить, надо по-волчьи выть».
И Петр Саввич стал шить сапоги, чему он обучался более года. Но работы было очень немного, потому что в заводе были цеховые мастера получше его; рабочие отдают своим приятелям, вроде Тимофея Глумова, и за работу дают косушку или шкалик. Остается работать на город; но и это все-таки выходит на авось, да и его трехрублевого жалованья, какое он получает из главной конторы за переписку бумаг, едва-едва на полмесяца хватает.
Еще осталась одна надежда: не сделают ли опять учителем, так как учительское место еще не занято. И он решился сходить за протекцией к священнику.
V
Смутно и медленно просыпаются понятия таракановских детей. Долго они не понимают смысла слов, вроде «жених, невеста», которыми их называют родственники за красоту, за высокий рост или за послушание и за какую-нибудь услугу, за которую подарить мальчика или девочку не имеется сластей. Потом они начинают понимать, что жених и невеста – это такия особые личности, которых будут венчать в церкви, а отсюда и вытекает то обстоятельство, что в заводе при каждой свадьбе дети наполняют церковь, желая узнать, что такое жених и невеста. Это до десяти и до двенадцати лет. С этого времени родители часто ругают девиц дылдами, девицы спят зимой на полу, одевшись своими сарафанами: так приучают их родители для того, чтобы они вставали раньше матерей; попрекают их и тем, что они много едят и не умеют ничего делать, и, желая приучить девушку к делу, говорят: «Ведь уж, слава те Господи, невестой смотришь, хошь куды под венец… Попадется вот ужо тебе муж – вышколит он тебя». Слова эти более и более врезываются в голову девушки, но она все еще не понимает сущности слов – жена и муж, и хотя она и поет песни любовного содержания, все-таки из этих песен она не понимает ни одного слова, даже не может рассказать на словах от первого до последнего слова содержание песни, и поет, как шарманка, для того, что хочется петь. Правда, девушки играют в клетки, в куклы, называют кукол женихами и невестами, клетки домами, комнатами, но это не более и не менее, как представление того, что они заметили, что они слышали и чего не могли понять. Но вот матери говорят девушкам, чтобы они недолго ходили туда-то; усиливают над ними надзор так, что частенько доводят их до слез: хочется на улицу выйти – поиграть или попеть, и вдруг не велят, а прежде можно было. И если девушка где-нибудь замешкается или заговорится с каким-нибудь парнем на глазах матери, то ее ругают и даже бьют, объясняя при этом, что она не большая, чтобы ей калякать с парнями. С пятнадцатилетнего возраста, когда девушка обязана в доме делать все, она уже сама стесняется идти одна в лес, сперва за земляникой, потом за грибами и за малиной, потому что, во-первых, в доме ее все называют невестой, взыскивая уже как с большой, а во-вторых, она уже замечает и со стороны других, в особенности парней, другое обращение. Но летом еще весело: теплое время как-то не заставляет девушку много задумываться, потому что тогда у нее есть кой-какия развлечения: есть огород, где она поет; ходит с подругами в лес и там поет; в праздничный хороший день она тоже поет с девушками песни в хороводах и даже играет с парнями в мячик. А зимой она постоянно находится в доме и в свободное время или прядет, или вяжет, или что-нибудь починивает и в это же время преимущественно думает и думает о том: неужели и она скоро будет замужем и каким образом это устроится? И воспоминает все, что ею усвоено доселе: жизнь ее подруг, летние сцены, прошлогодние вечерки – и при последнем представлении она чувствует трепет и в то же время что-то радостное. Наступает время вечерок, родители беспрекословно отпускают девиц на вечерки, даже дозволяют им мазать лицо мелом, брови сажей, дают зипуны и т. д. С радостью бежит девушка на вечерку, где участвуют преимущественно молодые люди обоих полов, приглашенные по выбору родителей. Приходит она туда, ее сначала осмеивают, потом садят, угощают орехами и пряниками; парни острят то над той, то над другой девицей, щиплются, потому что здесь это дозволяется, и чем речистее и острее парень, тем он больше нравится девице, так что все его дурные стороны, обиды, какие он нанес девушке до сих пор, теперь забываются. Потом начинаются пляски с различными песнями. Прежде девушка только пела эти песни, не понимая в них ни одного слова, здесь же, после каждого периода, следует поцелуй… К концу вечерки полный разгар: девицы и парни уже выпили не по одной рюмке сладкой водочки, каждая девица к одиннадцати часам получила до сотни поцелуев, лицо ее разгорелось, кровь волнуется, с парнями она как со своими братьями обращается, парни ей милы, ей хочется еще плясать, плясать всю ночь с ними, и она пляшет до устали, кончая последней песней, повторяющейся по нескольку раз. Песня эта заключается в следующем: посреди комнаты поставят стул, на этот стул садится парень, вокруг этого парня ходят девушки с своими кавалерами, так что Марью держит за левую руку Павел, правую руку Ивана держит Саша, левую Павла Прасковья и т. д.; идя медленно, все они поют протяжно песню:
В это время парень, сидящий на стуле в кругу, должен выбрать девушку из круга, и он схватывает ту, которая ему более нравится. Круг поет:
Парень садит девицу на колени, обнимает. Круг поет:
Парень рад случаю, а девица, если ей не по нраву парень, не рада, что попала к нему, но уж порядок такой – надо его выполнять с точностью.
Вечерки и балы одно и то же. На вечерке пляшут девушки необразованные, девушки рабочие, которые еще не состроили себе идеалов, потому что их умственное развитие сосредоточивается на тех же заводских людях, которых они или знают, или видят; цивилизованный класс устраивает балы, маскарады и проч., и дело все-таки кончается тем же, только в более изящном виде.
После этих вечеринок заводская девушка начинает скучать более прежнего, начинает серьезно подумывать о том парне, который больше нравился ей на вечерке, и если она бывает на вечерках часто, то эти пляски и поцелуи доводят ее до привязанности к молодому человеку, о котором она думает и день и ночь. То же самое происходило и с Прасковьей Игнатьевной. Так как она была самая красивая девушка в своем порядке, то у нее много было поклонников, что очень не нравилось ее подругам, и они постоянно корили ее тем, что она своей намазанной рожей всех парней отбила от них. Но Прасковья Игнатьевна не чувствовала особенной привязанности ни к одному парню, так как она не знала, кто из них лучше и милее; к тому же она была девушка гордая, считала себя красивой, а в каждом парне находила многие недостатки. Так было до шестнадцатилетнего возраста, когда ее в Козьем Болоте все стали называть невестой. На шестнадцатом году ей понравился один парень Семен Горюнов. Она его видела в первый раз, поэтому-то, вероятно, он и заинтересовал ее. Парень этот был из фабричного порядка. Надумавшись раньше, что ее рано или поздно родители отдадут замуж, она, между прочим, составила себе такой идеал своей любви: жених должен быть моложе ее, красив, речист, умел бы ее ласкать, не ругался бы разными словами, а все бы сидел с ней да говорил ей хорошие речи. Главное, чтобы он не был пьяница и драчун. На вечерке Семен Горюнов явился действительно таким: это был румяный, высокий парень, одетый чисто. Вел он себя и прилично и с достоинством, при этом, как узнала тут же Прасковья Игнатьевна, он был сапожник и человек трезвый. Прошло четыре вечерки. Горюнов только с ней и пляшет, и она так привязалась к нему, что почти каждый праздник отпрашивалась у матери к обедне и проходила с ним несколько улиц, несмотря на остроты парней и насмешки девиц. Но выйти замуж за него не было суждено Прасковье Игнатьевне; Семен Горюнов после Пасхи женился на дочери штейгера…