Федор Решетников – Глумовы (страница 39)

Прасковья Игнатьевна пошла прочь из огорода. Вошедши во двор, она заперла дверь на задвижку.

– Прасковья Игнатьевна! – кричал Петр Саввич.

Прасковья Игнатьевна не откликалась и минут через пять отперла дверь и захохотала.

Когда Петр Саввич вошел во двор, Прасковья Игнатьевна спросила его:

– Молочка не хотите ли?

– Нет, покорно благодарю. Прощай…

– Прощайте… Так мои слова помнить будете?

– Я твою крестную мать буду просить.

– Ладно. После завтра я буду у нее – муки надо дать. А вы завтра не приходите. А что она скажет мне, я скажу тебе в воскресенье в церкви.

Отец Курносова был казначеем главной конторы, и так как место это в заводе считается очень выгодным, то он имел в фабричной улице полукаменный дом и несколько тысяч денег. У него был брат, но с братом он жил не в ладах, да и брат был просто нарядчик. Счастье, как говорят таракановцы, везло старшему брату, который разными кривдами и неправдами добился места казначея. Сам же казначей считал себя очень умным человеком и гордился тем, что он с тогдашним управляющим в молодости плавал на караванах, т. е. сопровождал металлы. Считая брата за невежду, грубого человека, он не оказывал ему ни малейшей помощи, под тем предлогом, что он – человек честный и не желает навлекать на себя неприятностей со стороны управляющего. Меньшой брат ненавидел его и все его семейство, кроме Петра, который частенько воровал у отца деньги и приносил дяде водки и бегал к нему из училища. Если бы Петр Саввич не ходил к дяде, то он впоследствии, может быть, и сам сделался бы казначеем. Но ему почему-то нравилось бывать у дяди, проводить по нескольку часов времени в обществе его товарищей, и от них-то он узнал всю гадкую сторону и своего отца, и других лиц, которые почему-то ему не нравились. Так продолжалось до выпуска его из училища. После этого отец, желая дать ему еще более образования, отправил его доучиваться в город на господское содержание; но в первый же год обучения Петра Саввича в городе отец его умер, а дом от неизвестного случая сгорел со всем имуществом и деньгами, и начальство на этом месте выстроило полицию. Кончил Петр Саввич учение и приехал в свой завод с званием учителя таракановской заводской школы, а так как в заводе у него не было ни кола ни двора, то он и приткнулся к единственным родственникам – сыновьям дяди, двум братьям, куренным рабочим, холостым людям, жившим в Козьем Болоте.

Отсюда началась его практическая жизнь, но жизнь полная борьбы, надломившая его силы очень рано.

Из завода в город он уехал с разными предрассудками, разделяя все таракановския убеждения. В то время он еще плохо понимал отношения крепостного начальства к рабочим, и наоборот; но, проживши в городе четыре года, он, так сказать, совершенно переродился, так что по приезде в завод красивая его внешность показалась ему гадкою. С первой же недели он хотел уехать из завода, но у него была задача: обучать детей, и он принялся за это дело с жаром.

В заводе полагалось два учителя: священник и учитель, на правах мастерового. Обучали в школе чтению, письму, арифметике и Закону Божию. Светские учителя были пьяницы, на дело свое смотрели как на поживу, например летом посылали по грибы, по малину, заставляли полоть гряды у себя или у приказчика. Словом, это было не училище, а собрание ребят для того, чтобы потешаться над ними, постегать их, спросить по книжке урок ради развлечения и потом дать каждому какую-нибудь работу. Об образовании думал только несколько законоучитель, но и тот приходил в школу редко. Правда, мальчиков в школе было немного: туда отдавались дети состоятельных родителей, а бедные были такого мнения о школе, что там ребята избалуются, да и нет у них таких излишков, чтобы давать учителям подарки. Но как бы то ни было, школа существовала, мальчики ходили туда ради шалостей, а по выходе оттуда кое-как умели писать и мало-мальски знали арифметику. Поступил Петр Саввич учителем, растолковал ребятам ласково, как он будет учить их, а начал обучение лаской, за что ребята полюбили его и охотно стали учиться. К арифметике он добавил геометрию, историю и географию, и эти предметы не заставлял он силой учить, а кто желает; однако пожелали все, так что он затруднился на счет книг, купить которые заводское начальство отказалось. Все шло хорошо: но в первый же год заводский приказчик, заведовавший школой, бывши в школе, приказал Петру Саввичу, чтобы родители учеников принесли по рублю денег на книги. Зная очень хорошо, что книги обязана покупать главная контора, так как на содержание школы господином назначена известная сумма, Петр Саввич возразил, что он этого исполнить не может, так как большинство родителей люди бедные и им дорога каждая копейка.

– Разве шустера беднее меня? Разве я не вижу каждый день пьяных? Молокосос! – закричал приказчик.

– Позвольте мне исполнить сбою обязанность: я здесь хозяин, а вы зритель.

– Что такое? Ты, свинья, ты эдак грубить? – И приказчик ударил по щеке Петра Саввича. Тот не выдержал и сам ударил по щеке приказчика.

Приказчик рассвирепел, ребята тряслись от испуга. Потребовал приказчик розог, чтобы выстегать учителя, но розог в школе не было.

Потребовали Петра Саввича к управляющему заводом. Он объяснил, в чем дело; тот сказал: «Не твое дело! коли тебе приказывают, ты должен исполнять». И положил такую резолюцию на донесении главной конторы: «Учителя Курносова за нанесение побоев заводскому приказчику в школе наказать в школе же розгами двадцатью пятью ударами». Так учителя и выстегали в школе в присутствии всех учеников и приказчика…

С этих пор ребята с недоверием стали смотреть на своего учителя, и так как он был смирный, розгами никого не драл, то они перестали заниматься делом, и если он кого-нибудь ставил на колени, то тот называл его «стеганым учителем». В другой раз тот же приказчик заметил в училище геометрию. Смотрел он в книгу долго, ничего не понял.

– Это что ж? меня, кажись, таким фитулинам не обучали. Что это за арцы!

– Это геометрия.

– Бесовская книга. Хорошо! – И приказчик унес книгу, а на другой день потребовали учителя в главную контору.

– Ты каким предметам обучаешь мальчиков? – спросил управляющий.

Петр Саввич сказал.

– Знаю. Геометрия вещь хорошая, но какое ты имеешь право без моего, понимаешь, без моего разрешения, преподавать ее? Разве мальчишки должны знать все? Это для нас, понимаешь, для нас, для дворян, эта наука существует.

– Я понимаю по моему убеждению так, что эта наука развивает.

– Молчать! И если еще будешь преподавать какую-нибудь науку – в рудники сошлю. Взяточник, мерзавец…

– Позвольте, – начал было Петр Саввич; но управляющий встал с кресла и крикнул:

– Под арест на неделю!!

С этих пор у Петра Саввича отпала охота учить детей, и он стал проводить время то на фабриках, то в избах рабочих, не проповедуя им что-нибудь, а просто ради препровождения времени. На фабриках он учился, в кузнице помогал лошадей подковывать и высказывал, что гораздо лучше бы было, если бы его обучили какому-нибудь мастерству, – «а то сделали из меня учителя и не дают учить как следует». А так как рабочие в компании непременно пьют водку, а за неимением водки пиво, настоянное на русском табаке, который придает пиву дурман, то и Петр Саввич сначала пробовал ради компанства, а потом стал выпивать помногу и в пьяном виде часто приходил в экстаз, т. е. начинал составлять различные планы, что он сочинит самому генералу прошение, в котором опишет все плутни заводского начальства, и завирался до того, что начинал говорить стихами, что до слез смешило рабочих, и они стали называть его не иначе как стихоплетом.

А так как школу бросить было нельзя, потому что надо получать жалованье и провиант, то он ходил изредка туда, и то с похмелья; рассказывал ребятам сказки, разные смешные историйки и редко занимался своим делом, предоставив занятие предметами старшим мальчикам. Мальчики обращались с ним бесцеремонно, курили табак в школе, дрались и играли так, что он не мог унять их никаким манером, и наконец, когда уже они совсем отбились от рук, он ввел розги; тогда ребята стали его побаиваться. Так он и учительствовал с грехом пополам, пока его не отставили через Игнатия Петровича Глумова, с которым он познакомился с тех пор, как поселился у дяди в Козьем Болоте. Глумов был, как описано выше, ярый человек; такой человек, как Петр Саввич, был ему с руки, и они так сошлись друг с другом, что в свободное время или Игнатий Петрович проводил часа два у Петра Саввича, или тот у Глумовых.

Поэтому много объяснять нечего о сближении Петра Саввича с Прасковьей Игнатьевной. Но это сближение случилось «не с бухты барахты» или так: подошел, наговорил любезностей и в первый же день приступил к изъяснению своей любви; нет, до одних только ласк дело тянулось с год, да до поцелуев – и то на вечерках, на которые Петр Саввич был приглашаем как музыкант на гитаре, – тоже год. Все это объясняется тем, что в первое время, когда Петр Саввич ходил к Глумовым, Прасковья Игнатьевна, по его же выражению, была цветочек, до которого и прикоснуться опасно, да и он в то время был современных убеждений и на женщину смотрел с современной точки зрения; вся его любезность к женскому полу заключалась в том, что он рассказывал разные анекдоты, а не увлекал ее пустыми вещами, идущими к любовной цели, так как он и не думал жениться. Кроме того, Прасковья Игнатьевна, занятая хозяйством в то время, когда он приходил, не вступала с ним в разговоры и на него почти не обращала внимания, так как она наравне с ребятами недолюбливала приказных. Потом, когда он стал попивать водку и махнул рукой на все идеи и решил быть человеком практичным, личность Прасковьи Игнатьевны стала ему показываться чаще и чаще. И стал он постоянно думать о ней и о себе думать, себя сравнивал с ней – и разницы не находил, хотя и считал себя развитее ее… Когда же он раздумывался о настоящей своей жизни, о том, что дальше с ним будет, то он прочь гонял мысль о женитьбе: у него нет лишней копейки, а зарабатывать деньги каким-нибудь ремеслом он не в состоянии, потому что и долота не умеет правильно держать; раз как-то стал доску пилить, пилу сломал. Но как ни старался гнать прочь мысль о женитьбе, по образ любимой девушки так и рисовался перед ним… «Черт знает, что такое делается со мной!» – говорил он и начинал играть на гитаре какую-нибудь песню; заиграет, сердце так и ноет, хочется идти к Глумовым, ну, и пойдет, а как увидит Прасковью Игнатьевну – сробеет, слова не найдет сказать, а та еще попросту издевается над ним, несчастным горемыкой.